Меню для полуночников

Если бы Кихён знал, насколько быстро душа успевает соскучиться по человеку, которого любишь, то, возможно, никогда не позволил бы себе дойти до такого состояния. Но он, к сожалению, не ясновидящий, а человечество ещё не сообразило, как бы так двигаться быстрее скорости света, чтобы изобрести машину времени, так что тяжёлое чувство острой тоски накатывает на него сразу же, как только он возвращается домой. «В Париже сейчас сильный ливень, даже не выйти погулять» Вдогонку сообщению Кихёну прилетает грустное лицо Минхёка в серых тонах на фоне большого отельного окна, выходящего на Люксембургский сад. Внутри Кихёна погодка стоит не лучше. «Когда ты домой?» Он не хочет выдавать своё состояние сообщениями, достаточно уже этой неумелой попытки поддаться моменту и признаться в любви по телефону. Кихён хочет настоящего, живого общения, а не пялиться в бездушные буквы, сохраняя все фотографии Минхёка в отдельную папку на телефон. Он не хочет делиться негативом, когда у них, кажется, всё идеально настолько, что хочется влепить себе тысячу пощёчин, лишь бы прийти в себя. «Если гроза прекратится, то завтра поздно вечером вылетим и послезавтра будем дома после обеда» «А что?» Кихён хочет уничтожить бездушную программу, которая составляет им всем рабочие графики на месяц работы. Неделей раньше не видеть Минхёка было для него чем-то в порядке вещей, а теперь — сущий ад. Как ломка у наркомана. Ему срочно нужна доза окситоцина, который вырабатывает его организм целыми тоннами, когда видит Минхёка. Ему нужно наконец прийти в себя и перестать позволять химическим соединениям влиять на собственную жизнь, но пока что он не в состоянии. Пока что ему нужно просто переждать весь этот период, по возможности наслаждаясь всем процессом. «Приезжай ко мне, я приготовлю ужин» Минхёк отвечает как всегда реактивно быстро. Кихён иногда даже завидует его длинным, послушным пальцам, которые способны печатать текст с настолько космической скоростью. «А себя не хочешь для меня приготовить? :)» — Бесишь! — кричит он в телефон, агрессивно набирая ответ. Из-за этого противный автокоррект путает слова, и Кихёну приходится перенабирать их раз по пятнадцать. «Меня бесит твой этот дурацкий смайлик!!!» «Я передумал!!! Не приезжай!» Кихён взъерошивает себе волосы, вскакивает со стула, шлёпнув пару раз себя по шее, а потом снова садится за стол и хватает мышку, открывая свою страничку на планере авиакомпании. Он слышит звук входящего сообщения, но читать его не спешит. Раз он сейчас настолько отвратительно влюблён, значит, это — лучший момент для реализации его старого плана. Пара кликов мышью, и на всех его запросах по поводу полётов на август в составе экипажа везде висит имя Минхёка и Хосока как капитана, с которым ему максимально комфортно летать вместе. Кихён уверен, что ещё очень много раз пожалеет о сделанном, но сейчас сила его тоски настолько велика, что он готов на этот дебильный шаг. Почему-то ему кажется, что к началу сентября он попросту возненавидит Минхёка и задушит собственными руками. Но осень кажется ему настолько далёкой, насколько и телефон, откинутый в порыве ярости куда-то на кровать. Сохранив изменения, Кихён вздыхает и идёт проверять входящее сообщение. «Слишком поздно» «Я уже мысленно у тебя 💜» Наверное, Минхёк прав. Уже слишком поздно что-то там соображать и пытаться воспользоваться запасным планом. Он даже не замечает, как напротив имени Минхёка в контактах его телефона появляется маленькое фиолетовое сердечко. Он вообще мало чего замечает, буквально захлёбываясь во внутреннем потоке собственных мыслей и переживаний.

•

В день прилёта Минхёка за окном с самого утра агрессивно хлещет дождь, к обеду лишь усилив свою мощь. Кихён опасливо выглядывает в окно на их внутренний двор: лужи на дороге уже совсем скоро превратятся в пруд. В такую погоду, особенно при сильном ветре, диспетчеры не дают разрешение на посадку большим самолётам, летящим с другого конца света. Он надеется, что грозовая туча обойдёт хотя бы один городской аэропорт стороной, что мастерства командира воздушного судна хватит для условий минимальной видимости, и Минхёк в составе экипажа сядет без особых проблем и последствий. Сезон дождей в этом году начинается непростительно поздно: в середине июля, хотя обычно, по словам Хосока, сложнее всего приходится в июне и июле. С одной стороны, это значит, что проливные дожди переносятся на август и их ждут не самые простые циклы взлётов и посадок, задержки, организационный хаос и постоянные отмены рейсов, что в первую очередь скажется на отработанных лётных часах. С другой стороны, Кихён наивно надеется, что дожди в этом году хоть и начались позже, но закончатся в свой положенный срок, и этот кошмар растянется только на пару несчастных дней. Он вздыхает и разворачивается к кухонному отсеку своей студии, тоскливо открывая холодильник. Он пообещал Минхёку приготовить тёплый ужин и почему-то уверен, что тот запомнил эти слова, и обычным полуночным меню дело не обойдётся. Но проблема в том, что вчера ему было слишком лень сходить в магазин, а сегодня желание остаться сухим всё же перевешивает практически безграничную любовь к Минхёку, так что приходится готовить совсем не то, что он планировал, да ещё и уничтожать собственные неприкосновенные запасы, заготовленные на случай ядерной войны. Готовка для Кихёна выступает чем-то вроде отвлечения от реальности. Как только ты в неё погружаешься, ведомый лишь рецептом и кулинарным чутьём, то вообще забываешь об остальном существующем мире. Это как нырнуть в кроличью нору, открыть дверь в Нарнию, только дома посредством сковородок и прочей утвари. Ты строго следуешь инструкции, потом добавляешь немного магии и щепотку любви и вуаля — магическое зелье, а точнее идеальный ужин, аппетитно побулькивает в кастрюльке. К уборке Кихён питает примерно те же чувства: она отвлекает. Отвлекает от постоянных навязчивых мыслей, от страхов, от той же зелёной, пожирающей изнутри тоски. Ты просто берёшь в руки веник и выпадаешь из реальности на несколько часов. При этом Кихён совсем не чувствует себя чистоплюем — ему просто нравится сам процесс. К тому же, начав одно, ты случайно затрагиваешь другое, третье, цепляешься за четвёртое, так что, сам того не подозревая, рискуешь потратить на уборку целый выходной. Именно поэтому её также можно считать отличным убийцей времени. Сплошные плюсы. Именно поэтому, когда его мозг полностью переключается в режим автопилота, управляя одними руками и ногами, он пропускает первый предупреждающий звонок от Минхёка. Приходит в себя он только от второго, когда Минхёк уже подъехал к его дому и нетерпеливо ждёт снаружи, когда его пустят. — Заходи, — щёлкает Кихён домофоном. — Моя входная дверь не закрыта, если что. Он оглядывается по сторонам: ужин слегка побулькивает на сковороде, неспешно остывая, вся поверхность квартиры сияет так, как никогда в жизни, один только Кихён в своей обычной домашней одежде посреди этого великолепия выглядит, как Золушка на балу, по какой-то нелепой оплошности пропустившая бой курантов. Он уж было устремляется к шкафу, ибо совсем негоже приглашать своего парня на свидание к себе и встречать его таким поросёнком, но слишком поздно: абсолютно, до нитки мокрый Минхёк с чемоданчиком наперевес уже улыбается на пороге, не решаясь шагнуть внутрь только что вычищенной квартиры. — Привет, — говорит он, помахав каким-то свёртком бумаги, чудом оставшимся сухим в его руках. Кихён подходит ближе, не в силах скрыть блаженную улыбку на лице. — Привет. Они какое-то время просто смотрят друг другу в глаза, даже не обнимаясь, а потом Минхёк окончательно приводит его в чувство мягким прикосновением влажных губ к его собственным. — Я скучал, — шепчет он в поцелуй, и Кихён позволяет себе осторожно прижать его к себе. Холодный и мокрый, так и простудиться можно. — Раздевайся и дуй в ванную, — отвечает он, отступая на шаг дальше, и закрывает за ними входную дверь. — Что, прямо так сразу к делу? — моргает Минхёк, кончиками губ рисуя гаденькую улыбочку. — Может, поужинаем сперва? Кихён щурится, стараясь вложить во взгляд как можно больше недовольства и осуждения. — Ты сейчас примешь горячий душ, переоденешься, а потом поужинаешь и примешь несколько таблеток для профилактики простуды. О деле мы с тобой поговорим, когда я буду точно уверен, что ничто твоему здоровью не грозит, понял меня? — Ага, — широко улыбается Минхёк, скидывая с себя ботинки. На одних носочках он приближается к Кихёну, шаг за шагом, пока не прижимает его спиной к холодильнику. — Как скажешь, я полностью тебе подчинюсь. И целует. Целует много и часто, горячо и влажно. Как обожает Кихён, как фантазирует во время их разлуки. Такой Минхёк бывает очень убедительным. И, признаться честно, ещё десять секунд подобной атаки, и простуду лечить они уже будут более простыми методами. Не зря же говорят, что секс — лучшее лекарство. Невероятным усилием воли Кихён заставляет себя оторваться от его губ и при помощи бедра аккуратным манёвром увести их тела подальше от твёрдой вертикальной поверхности. — Душ, сперва душ, — напоминает он, а потом прикасается пальцами правой руки к свёртку в руках Минхёка. — Кстати, что это? — А, — отвечает он так, словно и сам только что вернулся из своего мира обратно в реальный. — Помнишь, я обещал тебе кое-что завезти? Вот. Он подходит к светлому участку стены, где раньше красовался постер с обворожительной Хёджун, берёт старые воткнутые как попало кнопки и ловко крепит другой плакат. Кихён заинтересовано хмыкает, подходит ближе и громко прыскает, некрасиво хихикнув напоследок. С похожего по стилю рекламного постера теперь на него пялится не девушка его мечты, его богиня и просто услада для глаз, а Минхёк собственной персоной. Однако, стоит отдать должное — на постере он выглядит даже лучше, чем в реальной жизни. — Я тоже принимал участие в той рекламной кампании, — поясняет он, любовно разглаживая глянцевую бумагу. — Парочку постеров я сохранил на память, и, как видишь, не зря. Теперь я всегда буду у тебя дома. — Звучит как угроза, — приподнимает бровь Кихён. Собственник. — Ладно, иди раздевайся и прыгай под горячую воду. Форму свою брось в стиральную машинку, мне как раз и самому уже давно пора освежиться. Твоё полотенце висит там же, где ты его оставил в прошлый раз. И дорожная косметичка, которую ты никак не заберёшь, всё ещё стоит на стиралке. — Да, мой капитан, — с энтузиазмом отвечает Минхёк и коротко чмокает его в кончик носа. — Я быстро, накрывай пока на стол. И действительно в два прыжка оказывается в ванной комнате, не удосужившись даже закрыть за собой дверь. Кихён только хмыкает на этот слишком жирный намёк и снова идёт к кухонной зоне, доставая из шкафа красивые тарелки, не ту зелёную жуть, бокалы под вино, которое он вообще-то припас для себя, когда ещё только налетал первые два десятка часов в старшипе, и столовые приборы. Он убирает ноутбук, который, кажется, уже прирос корнями к этому столу, тщательно его протирает и наконец сервирует стол на них двоих. Минхёк выходит достаточно быстро, Кихён едва успевает разложить ужин по тарелкам, как чувствует мягко опустившиеся на его бока руки Минхёка, а затем и всё его тело, прижимающееся к спине. — Как же мне тебя не хватало, — говорит он в его затылок, а потом шумно вдыхает воздух, от чего вся спина и руки Кихёна покрываются гусиной кожей. Сперва он напрягается в руках Минхёка, сжимая ручку сковороды, как утопающий — спасательный круг, но затем нереальным усилием воли заставляет себя повернуться и поставить её на уже остывшую плиту. Ему сложно, сложно, сложно. Ему нереально сложно привыкнуть к этому зашкаливающему уровню тактильности, к этим постоянным прикосновениям и длинным тонким пальцам, шарящим везде, где только можно и нельзя. — Кстати, у меня для тебя тоже есть подарок, — выворачивается Кихён из его объятий и широко улыбается. — Пусти, хочу тебе показать. В полученные несколько секунд паузы он глубоко и жадно втягивает воздух, стараясь максимально насытить тело кислородом, и вытаскивает из небольшого ящичка маленький мешочек чёрного цвета, вкладывая его в раскрытую ладонь Минхёка. — Я вообще не уверен, любишь ли ты носить украшения на шее и одобряет ли это наша авиакомпания, просто мне показалось, что тебе подойдёт или понравится, но, если нет, то тоже не беда, ты можешь просто… — Помоги, — перебивает его Минхёк, безуспешно пытаясь справиться с непростой металлической застёжкой. — Я рад, что тебе всё же понравилось, — с облегчением улыбается Кихён, щёлкая замочком. — Готово! Когда он выбирал украшение, похожее скорее на колечко с подвеской, Кихён и не подозревал, насколько хорошо оно будет смотреться на минхёковой длинной шее. Облачённый в домашнюю одежду Минхёк всё равно выглядит в его глазах потрясающе стильно и красиво. Иногда Кихёну кажется, что тот будет всё таким же горячим и привлекательным даже в мешке из-под картошки. — У тебя отличная зрительная память, — говорит, наконец, Минхёк, пряча подвеску за воротник футболки. — А у меня слабость на подобные штуки. Спасибо тебе… Он наклоняется за очередным поцелуем, и Кихён практически поддаётся его шарму, практически позволяет снова отвлечься на его губы, но нехотя уворачивается в самый последний момент. — Так, оставь все свои поцелуи на десерт, потому что я не купил сладкое, и садись скорее ужинать, пока еда окончательно не остыла! Его щёки подозрительно горят, Минхёк подозрительно улыбается, прикасаясь к подвеске под одеждой, но возразить ему не смеет и присаживается на заранее приготовленный стул. — Поверь, я прослежу, чтобы ты выполнил это обещание. И сосчитаю с тебя каждый поцелуй за сегодня, а ещё за вчера, позавчера и вообще всю неделю, что мы с тобой не виделись. — И тебе приятно аппетита, коллектор ты мой, — передразнивает его Кихён, хватаясь за палочки, и молча принимается за собственноручно приготовленный ужин. И хоть ему всё ещё сложно выразить все свои чувства вслух, как это делает Минхёк, Кихён старается. Он очень старается.

•

— На самом деле, у меня для тебя тоже есть подарок, — улыбается Минхёк, когда дорама, которую они вместе смотрят по телевизору, прерывается на рекламу. Кихён приподнимает голову в его сторону, с интересом заглядывая в глаза. Их ноги переплетены вместе, они очень уютно устроились в объятиях друг дружки, так что ему крайне лениво пошевелиться даже на сантиметр. Ему кажется, что так их хрупкий маленький мирок, который они так тщательно выстраивали первые несколько минут сериала, рухнет, точно карточный домик, без надежды на восстановление. Однако Минхёк и не стремится разрушить их идиллию, он тянется в карман своих треников, выуживая оттуда маленькую коробочку, украшенную узором в мелкий цветочек. По размеру она идеально подходит его узкой ладони. — И всё это время подарок лежал у тебя в кармане, а ты даже не удосужился мне об этом сказать? — ворчит Кихён, оживившись и пытаясь достать левой рукой до руки Минхёка, но тот ловко отводит её в сторону так, что ему остаётся только разочарованно схватить немного воздуха через пальцы и вернуться в исходное положение несолоно хлебавши. — Подыскивал подходящий момент, — улыбается Минхёк. — Я вообще ничего не планировал тебе покупать, но проходил мимо одной сувенирной лавки, когда шёл по туристической улице параллельно Сене, и меня как током ударило, понимаешь? Кихён кивает, предпринимая ещё одну попытку забрать свой подарок, но снова промахивается, проведя кончиками пальцев буквально на несколько миллиметров мимо цели. Он вздыхает, несколько раз постучав по груди Минхёка кончиками пальцев, и фокусируется взглядом на коробочке ещё раз. Он прекрасно понимает это ощущение. Примерно то же самое он испытал на другом конце земного шара, когда бесцельно гулял по Сан-Франциско. Наверное, они действительно предназначены друг другу свыше, раз их посещают вот такие одинаковые предзнаменования. — Если ты и дальше будешь дразниться, то я откушу тебе руку, — вместо этого отвечает Кихён, бросая совсем неодобрительный взгляд на Минхёка, но в ответ ловит лишь двух ярких чертиков, которые прыгают в зрачках, словно искорки. Которые явно не обещают ничего хорошего. — Хорошо, я не буду дразниться, — неожиданно легко соглашается Минхёк, быстро целуя его в плечо. — Я всего-навсего хочу, чтобы ты прочитал вслух одно из своих недавних сообщений мне. Румянец мгновенно вспыхивает на щеках Кихёна. Нет, только не это. — Какое из сообщений? Я тебе их тысячу отправил, если не больше, — преувеличенно бодро и широко улыбается он, подтягиваясь на левой руке так, чтобы добавить своему телу ещё несколько сантиметров преимущества. Действует он резко, так что в конце концов ему удаётся цапнуть свою коробочку из его рук и притянуть к себе. Минхёк притворно вздыхает и обвивает руки вокруг Кихёна ещё плотнее, положив голову ему на плечо. — Ты знаешь, какое. Скажи это вслух. — Понятия не имею, о чём ты. Оно было отправлено в состоянии аффекта, Кихёна отравили токсичные испарения из Тихого океана. На самом деле это всё неправда, и ничего такого по своей доброй воле он не отправлял. И даже так не думает, нет. Коробочка в его руках на ощупь приятная, словно вельветовая, цветочный узор немного выпуклый, отчего его хочется гладить, бесконечно гладить и испытывать это тактильное удовольствие. Однако любопытство гонит его вперёд, заставляя снять верхнюю крышку. Внутри находится коробочка поменьше с крохотной металлической ручкой сбоку. — Это музыкальная шкатулка? — спрашивает Кихён, проворачивая ручку. Она тут же начинает играть какой-то знакомый французский мотив, который он, конечно же, миллион раз слышал, но прямо сейчас, лёжа на кровати вместе с Минхёком под шум сильного ливня из окна и дурацкой рекламы из телевизора, название мелодии вылетает, испаряется из его головы, оставляя только тонкие нотки, доносящиеся из маленькой круглой коробки, разукрашенной красивым узором из мелких цветочков. — Ага, — кивает Минхёк. — Не знаю почему, но ты у меня всегда ассоциируешься с розовым цветом, хотя я что-то не припомню тебя в одежде таких тонов. Точно! Жизнь в розовом цвете! Кихён широко улыбается, проигрывая короткую мелодию ещё и ещё по кругу, а потом отставляет новую игрушку на прикроватный столик, поворачиваясь обратно к Минхёку. — Однажды, сто лет назад, когда я только поступил на свою первую специальность, во мне взыграла какая-то бесинка, я не знаю, как это ещё назвать. И примерно два месяца я ходил с волосами цвета жвачки. Это было очень забавно, только люди вокруг глазели и постоянно тыкали пальцами. — Могу поспорить, что в таком цвете ты выглядел, как самая настоящая рок-звезда. — Как клоун из театра кошек, — фыркает Кихён, закатывая глаза, а потом тянется к телефону, быстро листая фотографии из галереи. Найдя нужную, он поворачивает экран к Минхёку. — Девушки у меня тогда не появилось, но я натурально стал всеобщим центром насмешек. Так что особой красоты мне этот цвет не прибавил. — Ты здесь очень красивый, — моргает Минхёк, мечтательно ему улыбаясь, и кладёт телефон обратно на тумбочку. — Ты в любом цвете красивый, а люди дураки, раз этого не рассмотрели. Реклама незаметно заканчивается, плавно переходя в дальнейшие скачки сюжета с потрясающими роялями в кустах, но Кихёну уже плевать на сериал. В глазах Минхёка всё так же пляшет по опасному огоньку. Маленькие чёртики тянут за собой, манят, соблазняют, и Кихён сдаётся. Он снова тянется к губам Минхёка и целует, целует его так глубоко и чувственно, как только может. Взаимная любовь — лучшее, что может случиться с организмом. Гормоны в крови скачут, скачут, мозг вообще по-тихому сходит с ума, рассылая по тонким ниточкам нервной системы это безграничное ощущение счастья и немного пьяного помешательства. — Я тебя люблю, — резко выдыхает он сквозь поцелуи и тихонько вздрагивает от высокого, чуть хрипловатого голоса Минхёка. Кихён снова замирает, чувствуя прохладноватые ладони у себя на животе, но не сопротивляется. Кихён позволяет им проскользнуть под резинкой штанов и сомкнуться там, в самом тёплом, чувствительном местечке. — Я тебя тоже. Очень, очень люблю. И вся жизнь кажется Кихёну той самой розовой сказкой, которую привёз для него Минхёк из далёкого Парижа. Вся жизнь окрашивается в нежно-розовый, сладкий оттенок взаимной любви.

•

— Нет, ну я всё понимаю, — восклицает Хосок, рассматривая свою распечатку рабочих дней на август. — Когда вы находитесь рядом друг с дружкой, цветут даже искусственные растения, у животных стремительно наступает март, а люди вокруг начинают петь и танцевать, разбрасывая лепестки роз, как в каком-то дурацком мюзикле. Но причём здесь я, объясните мне? Кихён невозмутимо берёт листок бумаги из его рук, всматривается в составы экипажей и некрасиво прыскает, беззвучно сотрясаясь в приступе хохота. Минхёк выхватывает его листок, а потом и сам странновато крякает, присоединяясь к веселью. — Бойся желаний своих, потому что они имеют свойство сбываться, — мрачно сообщает он прямо в глаза, возвращая листок Хосоку. — Я не желал летать с вами двоими каждый рейс в августе даже в самом кошмарном сне, попрошу заметить, — возражает он, складывая бумагу вчетверо, и прячет её в нагрудном кармане рубашки. — Ты забил меня в июле в список своих предпочтений, потому что ты — мой инструктор на дальних полётах, — поясняет за Минхёка Кихён, пытаясь изо всех сил сдержать рвущийся наружу смех. — Я забил тебя как своего инструктора и Минхёка как своего лучшего другана, потому что без бро вообще печально находиться в длительной командировке. А Минхёк по тем же причинам забил меня. И так как вы оба стоите высоко в своих рангах, то система приняла конкретно ваши пожелания, и теперь вы будете месяц летать вместе. И поверьте, Хосок-ши, я тоже не очень счастлив такой перспективе. — Мне кажется, если мы все трое останемся живы к сентябрю, это уже можно будет считать серьёзным достижением, бро, — говорит Минхёк. Кихён хмыкает и даёт ему пять, шлёпнув по ладони. — Думаю, что вам известно, что броманс — это та же романтика, до тех пор, пока ваши яйца не соприкоснулись, — вздыхает Хосок, пролистывая инструкцию к полёту. — Но постарайтесь не повторять подобные глупости в сентябре. Друг от дружки тоже нужно отдыхать, даже если вы самые большие в мире бро. Кихён старательно пропускает первую фразу мимо ушей, стараясь не думать, что именно этим они занимались с Минхёком несколько дней назад. Нет, Хосок не мог этого знать наверняка, это всего лишь его глупая догадка, не стоит же у него в квартире камера наблюдения? Вместо этого он максимально непринуждённо фыркает и бесцеремонно отбирает метеоданные из его рук. — Я уже понял, что даже у самой налаженной в мире электронной системы бывают сбои, не сыпь мне соль на рану, — отвечает он, проведя пальцем по кодированной строке, считывая информацию. — Опять на вылете сильный ветер и низкие облака. К ним подходят Бора и Чон Вону, один его давний знакомый. Они несколько раз пересекались на летательных тренажёрах, но никогда так особо и не разговаривали по душам, как это полагается настоящим друзьям. От кого-то, скорее всего, от Минхёка, он слышал, что тот живёт за чертой города и занимается на досуге садоводством, и именно поэтому носит среди персонала кличку Огородная Фея. И на самом деле это даже смешно, потому что внешне он больше походит на фотомодель с обложек дорогих журналов, чем на второго пилота со странным хобби. Хотя, если так посмотреть, девяносто процентов окружающих Кихёна людей, включая Минхёка, выглядят, словно айдолы из параллельной вселенной. И это всегда его очень веселило. Иногда он даже представляет сладкие поп-группы, которые могли бы сложиться из всего персонала. Себя он обязательно поставит в одну группу с Хосоком и Хёну и самопровозгласится визуалом. Кихёну хотелось бы верить, что два мускулистых капитана смогли бы здорово оттенять его лицо и выгодно подчёркивать аристократические черты лица. — Скорее всего, наш вылет задержат, — кивает Хосок, безжалостно возвращая его на землю со сцены, окружённой толпой безумных, готовых на всё фанаток. — Но три топора могут взлететь даже при нулевой видимости, так что не расслабляемся и полностью доверяем диспетчеру. И да, всем привет. — В каком режиме сегодня будем работать? — спрашивает Бора, усаживаясь в одно из кресел между Хосоком и Кихёном. — По классике, — хмыкает Хосок, показывая рукой на Вону. — Мы взлетаем, Кихён присутствует в кабине, ты отдыхаешь, пока мы тебя не позовём. Сначала будешь нянчиться с Кихёном, потом с Вону. Садимся мы вместе с тобой, нуна. Если на следующем длинном рейсе будет хорошая погода, будешь сам принимать участие при взлёте и посадке, не смотри на меня такими огромными щенячьими глазками, Кихён. Он обиженно отворачивается, фыркнув напоследок. Больно надо Хосока ещё умолять о допуске к штурвалу в ответственные части полёта. Он вообще здесь второй экипаж, и ему же лучше пока что не напрягаться. Однако через десять секунд Кихён всё же поворачивается обратно, слушая продолжение брифинга. Ему ещё нужно очень многому научиться. Тренировки на тренажёрах ему нравятся, у него даже получается самому поднять семьсот семьдесят седьмой Боинг без особых проблем, но пока что только при симуляции хорошей погоды. При сильном дожде и скользкой дорожке он почему-то всегда соскальзывает и проваливает задание. Со своей врожденной упрямостью Кихён пытался воспроизвести одни и те же условия раз триста, но всё без толку: закрылки даже при самом максимальном своём взлётном положении не нагнетают необходимую подъёмную силу, порывы ветра в чистом аэродромном поле сталкивают его с центра дорожки, он нервничает, кричит и раз за разом оказывается в одном и том же плачевном состоянии. Он систематически допускает одну и ту же ошибку, что-то упускает из виду. Что-то очень маленькое, незаметное, крохотную деталь, но не может понять, какую конкретно. Учебники и мануалы состава букв не меняют, всегда дают одни и те же параметры, но даже при неукоснительном их соблюдении всё равно теряется та самая маленькая хитрость. Поэтому сегодня он настроен конспектировать всё, включая все самые маленькие жесты Хосока вроде почёсывания носа. Должен же быть где-то тот маленький секрет! — Инчон, рейс эмикс семь одиннадцать. Запрашиваю метар, — коротко приказывает Хосок, перед тем как дать разрешение на начало посадки пассажиров. Диспетчер отвечает стандартным шифром, из которого становится понятно, что хоть погода и не совсем идеальная, но для взлёта годится. — Коэффициент сцепления пойнт шестьдесят пять, — эхом расшифровывает Хосок последние слова диспетчера, замолкает на пять секунд, сжимая губы в тонкую нитку, а потом выдыхает, — Хорошо. Инчон. Рейс эмикс семь одиннадцать, запрашиваю разрешение на взлёт. — Эмикс семь одиннадцать. Запрос принят, разрешаю. Сообщите, как только будете готовы к рулёжке. Диспетчер отключается. Кихён всё так же не сводит взгляда с напряжённых плеч Хосока. Правой рукой он нервно постукивает по приборной панели несколько секунд, а потом, через пару мгновений, нажимает на кнопку связи с бортпроводниками. — Даю разрешение на посадку пассажиров, — коротко говорит он, поворачивается к молчаливому прежде Вону. — Чего сидишь, как истукан, запрашиваю перекрёстную проверку! Обычно мягкий и безобидный по натуре Хосок с непривычки кажется намного жёстче и грубее, чем это выглядит на самом деле, это Кихён понимает без труда. Но всё равно такая игра на контрастах чертовски пугает, так что он точно так же понимает замершего в полупанике Вону. — Е-сть, проверка, — отвечает он приятным низким голосом, набирая необходимую программу в бортовом компьютере. Он произносит вслух подсказки из монитора, Хосок стальным, грубоватым голосом докладывает обстановку, и это здорово нервирует Кихёна. Спокойный капитан — гарант здорового полёта и уверенной работы. Напряжённый капитан — быть беде, совершенно точно. Кихён всё ещё конспектирует каждый лишний вздох Хосока, хотя чувствует, что ключ к его загадке хранится не здесь. Всё не то, это всё ерунда. Он снова упускает то самое главное зерно, маленький момент, который постоянно мешает ему взлететь и сесть на симуляторе в плохую погоду. — Посадка окончена, — сообщает старший проводник в кабину пилотов, и в этот момент начинается самая обычная рутинная магия: процесс отрыва от земли. Вону не настолько идеальный, как Хёну, у них с Хосоком нет этой сыгранности, синхронизации, однако им удаётся без проблем взлететь по приборам, и, прорвавшись сквозь небольшую турбулентность в дождевых облаках, вынырнуть в более высокий слой атмосферы, где уже царит идеальная для длительного полёта погода. А ключ к разгадке выскальзывает из рук Кихёна, утекает, словно песок сквозь пальцы. И это его нервирует даже больше, чем командир воздушного судна после того, как принял нелёгкое решение.