Меню для полуночников

Очередной полёт за океан проходит против законов распределения времени, и его ждёт очередной трюк с линией перемены дат, но Кихёна он всё равно удивляет, как в первый раз. Бора качает головой и говорит, что он ребёнок. Кихён готов с ней поспорить на всё, что у него есть, что она не права, но в самую последнюю секунду прикусывает язык, лишь раздражённо взмахнув рукой вместо оживлённой дискуссии. Он взрослый, адекватный человек. Ему не нужно пытаться доказать свою правоту везде, пусть даже он бесконечно прав, а вокруг все ходят дураки дураками и прямо нуждаются в его совете. Кихён сдерживает себя, ведь именно в умении промолчать там, где нужно, и заключается вся эта воспетая зрелость. Он всё же пилот достаточно известной авиакомпании, которая при всей своей конкуренции ещё успевает динамично развиваться и процветать, негоже ему портить этот солидный имидж какими-то детскими перепалками, даже несмотря на то, насколько Бора на уровне его специфического внутреннего восприятия похожа на Минхёка. Они оба очень солнечные и позитивные. Оба его подначивают, дразнятся и смеются, когда им удаётся задеть Кихёна за живое. Они очень похожи друг на друга. Настолько, что в параллельной Вселенной могли бы быть родным братом и сестрой. И это… Это так мило, даже для скептика Кихёна. Поэтому он старается не реагировать хотя бы на проделки Боры, мысленно поглаживая себя по голове за каждое пропущенное мимо ушей слово, сказанное исключительно подразниться ради. Двенадцать с половиной часов полёта — всё же очень много. Несмотря на то, что в самолёте было задействовано целых два экипажа вместо полутора, как в первом полёте, пересечься между делом с Минхёком ему так и не удалось. Впрочем, он не слишком-то к этому и стремился, если так посмотреть. Однако наравне со всем прибывшим в солнечный Лос-Анжелес экипажем Кихён чувствует только невероятную, очень тяжелую усталость, что очень странно: в Сан-Франциско он чуть ли не до самой ночи был на ногах и улыбался во имя этой жуткой и тошнотворной любви. Здесь же, вместе с Минхёком и Борой на задних сидениях и Хосоком спереди они берут такси, и Кихёну стоит огромных усилий не уснуть посреди незнакомого города незнакомой страны в такси с двумя тяжёлыми головами на плечах и ещё своей в довесок. После того непростого решения, которое принял Хосок в домашнем аэропорту, Кихён был более, чем просто уверен, что услышит его богатырский храп, как только голова его коснётся любой более-менее пригодной для сна поверхности. Впрочем, так всё и происходит. Таксист пытается свернуть с кратчайшего пути, что ему предлагает навигатор, но после недовольного крика Кихёна мгновенно собирается и больше не «промахивается» с поворотами. За всем ему нужно следить, за всем нужен глаз да глаз. — Всё же хорошо, что авиакомпания выкупает места в одном отеле, а не разбрасывает всех по разным углам города, — зевает Бора, опираясь на свой маленький чемодан, пока Хосок расплачивается с таксистом, а Кихён собирает их багаж. — Так, если что, можно даже вместе собраться и куда-то выйти. — Отличная идея, — кисло улыбается Минхёк, покачиваясь на месте, как ребёнок. Кихён уверен на все триста процентов, что у того есть один миллион и пятьдесят тысяч идей, как можно провести время куда веселее, при этом не выходя даже из отельного номера. На днях из чистого детского любопытства Кихён искал в поисковике две заветные буквы «а» и «с», совсем не собираясь читать о высококвалифицированных военных лётчиках, способных сделать из своих маленьких штурмовиков и истребителей маленьких изящных комариков. Новые знания его не шокируют, даже в какой-то мере приободряют, так что в его дорожной косметичке появляется на одну маленькую баночку больше, а в душе — на один страх меньше. — Можно пройтись по Сансет-стрип, — безучастно советует он, заходя в холл их отеля. Перед вылетом Кихён немного прочитал о том, что можно делать в Лос-Анджелесе, на случай, если они с Минхёком всё же смогут вылезти из постели. Не то чтобы он сомневался в своих силах, но всякое может быть. Они могут поссориться из-за любой мелочи, так что всегда нужно разрабатывать дополнительный план. — Протяженность этой улицы — тридцать шесть километров, — хмыкает Хосок, подавая на стойку свой паспорт. — Можно хотя бы часть пройти, — не сдаётся Кихён. — С барами и магазинами. — Я бы сходила на какой-нибудь интересный рок-концерт, — моргает Бора, широко зевнув. — Там же много клубов на такую тематику, так что идея Кихёна не лишена смысла. Девушка за стойкой приветливо им улыбается, раздавая каждому по ключу-карте от номеров, когда заканчивает с регистрацией. Они подходят к лифту, ожидая своей очереди. Кихён вдруг чувствует на своём плече острый подбородок Минхёка и тут же перехватывает хитрый косой взгляд Хосока. Закрывая глаза, он мысленно готовится к очередной глупой шутке, и она не заставляет себя ждать. — А я думал, что вы возьмёте себе номер для молодожёнов, — тихонько пихает он Кихёна под бок. Минхёк позади него недовольно ворочается, пытаясь сместиться в сторону хихикающей Боры. — В следующий раз возьму для тебя и меня. Чтобы быть рядом даже в твоих самых страшных кошмарах, — обещает ему Кихён, глубоко вздохнув. — Минхёк, ты тяжелый, хватит изображать из себя умирающего лебедя, тебе до номера две минуты осталось, потерпи. — Ты такой язвительный. Зачем я вообще взялся тебя инструктировать? — спрашивает Хосок у открывающихся створок дверей лифта, пока Минхёк всё же выпрямляется, хмуро моргнув в его сторону. Кихён на фразу не отвечает, он слишком устал. Единственное, что он сейчас замечает, это то, что Хосок жмёт на тройку, Бора — на девятку, а Минхёк — на двенадцать. У него самого номер тоже на двенадцатом этаже, но, недолго думая, он жмёт на цифру четырнадцать: ещё одну полугрязную шутку об их тесной дружбе с Минхёком Кихён рискует и не выдержать, а ведь Хосок — его капитан. Капитанов нужно уважать и всячески показывать свою любовь. Рассматривая аккуратный профиль Боры, её плавные линии, отчётливо проступающие в строгом кителе, задней мыслью Кихён жалеет, что не она его наставница. Многое могло бы измениться, летай они вместе. Как минимум она бы не травила дурацкие шуточки о его искрящихся отношениях. Как минимум Кихёну так кажется. Лифт останавливается на третьем этаже, раскрывая створки после тихого щелчка. Хосок всем кивает на прощание и тянет за собой свой чемодан. — Короче, если надумаете куда-то собраться, то пишите, я всегда буду рад компании, — говорит он на прощание, проходя дальше по своему этажу, скрываясь за левым углом. Кихён испытывает внезапное острое желание прикоснуться к Минхёку хотя бы кончиком мизинца, как-нибудь, нежно ли, грубо — неважно. При этом он прекрасно понимает, что сам назначал правила этой игры, и ему самому теперь приходится расхлёбывать последствия своего характера. В пальцах начинает невыносимо зудеть, кажется, ещё секунда, и он сдастя, психанёт и притянет к себе Минхёка за галстук, жёстко вжимая в металлическую стенку лифта. Ему будет плевать, что этот перформанс сможет увидеть Бора, то есть он буквально расскажет каждой аэропортной собаке, что между ним с Минхёком всё же что-то есть, и они не зря все подозревают, но ему везёт: лифт останавливается на девятом этаже до того, как он реализовал свой не самый блестящий и гениальный план в мире. — Напиши мне, когда проснёшься. Как раз по местному времени наступит ночь, — говорит ей Минхёк напоследок, помахав в закрывающиеся двери ладошкой. Кихёну кажется, что с момента их регистрации в отеле прошла вечность. Минхёк успевает только в своей привычной манере положить подбородок на его плечо, обвив бока руками, как они наконец-то приезжают на свой этаж. Там не оказывается ни одной живой души, так что Кихён даже позволяет ему пройтись до номера в таком прилипшем положении, сонно притворяясь, что делает огромное одолжение с поправкой на их общую усталость. Никогда ни одна живая душа в мире не узнает, насколько Кихёну нравится ощущать своей спиной это обволакивающее нежное тепло. Даже Минхёк. Особенно Минхёк. — Добро пожаловать, — сообщает он, открывая свой стандартный номер. Не самый большой на свете однако вполне просторный и приятный глазу. Из огромного окна почти на всю стену видно добрую половину города и даже небольшие холмы на горизонте, подсвечиваемые ярким почти обеденным солнцем. Со стены на него смотрит репродукция какой-то картины в стиле импрессионизма, повторяющая оконный пейзаж в ярко-оранжевых рассветных красках. В целом, Кихёну его временное пристанище нравится. Минхёку, судя по тому, что он всё же соизволил поднять тяжёлый подбородок с его плеча, тоже. — Мне нравится. Хотя, мне кажется, после пяти часов непрерывного детского плача мне понравится спать даже на картонке на улице, — вздыхает тот, закрывая за собой дверь изнутри. — Я сейчас согласен только на душ и крепкий сон. — У меня хоть дети во время полёта не плакали, но я твой план одобряю, — вторит ему Кихён, проходя с чемоданом к большому шкафу-купе белого цвета. — Хорошо, что здесь есть халаты, нет сил даже вещи достать. — Вместе помоемся? — предлагает Минхёк, на что Кихён несколько раз кивает, поступательными движениями расслабляя руками узел галстука на шее. Они молча раздеваются, сбрасывая форму на пол. Где-то на задворках сознания Кихён ставит галочку в списке необходимых вещей: сдать форму в чистку, пока они в командировке, потому что воротник на рубашке что-то больно пожелтел. — Как приедем домой, не забудь забрать свою форму. Я её постирал и выгладил, — говорит он, ступая в душевую кабинку, одновременно служащую и достаточно широкой ванной. Первые несколько секунд вода бежит холодная до неприятного покалывания по коже, но потом стремительно теплеет. — Ага. И зубную щётку, — вторит ему Минхёк, влезая с ним рядом, тут же выдавливая шампунь из тюбика. — Повернись ко мне спиной. Кихён послушно поворачивается и задирает голову, чувствуя пальцы, активно массирующие его волосы. — Нужно будет подстричься, — говорит он вслух, открывая тюбик геля для душа. — Хорошо что напомнил, — спохватывается сзади Минхёк, оставляя его кожу головы в покое. — Нужно не забыть назначить себе время в парикмахерской. Хочу недолго походить блондином. Намылив себя самого от шеи и до колен, Кихён поворачивается с тюбиком в руках и выдавливает ещё немного геля на ладонь. Короткими круговыми движениями он намыливает грудь Минхёку, его слабо виднеющийся пресс и спускается ниже, аккуратно проводя ладонями так, чтобы случайно не сделать больно, пока тот смывает шампунь под струями душа. — А разве тебе можно краситься? — Можно в естественные цвета. В синий я хочу облачиться, когда мне дадут отпуск, — просто отвечает он, поворачиваясь спиной. — Почеши мне немного спину. Очень затекла после полёта. Кихён выдавливает ещё немного геля для душа, водя по спине Минхёка массирующими движениями. — Тебе и так хорошо, вон как девчонки-подростки визжат и тычут пальцем всякий раз, когда ты проходишь мимо по аэропорту. Уверен, что экзотический цвет волос вызовет ещё больше внимания. — Я не против такого внимания, — пожимает плечами Минхёк, тут же смывая с себя гель под водой. Кихён подходит ближе на шаг, тоже ополаскиваясь под тёплыми струями. — Я против. Ты — мой, а не девочек, — отвечает ему Кихён, быстро чмокая его влажные от душа губы. Одним движением он быстро закручивает воду, вылезая из кабинки, и мокрыми ногами шлёпает к полотенцам. Минхёк ему не отвечает, только молча принимает своё полотенце из рук Кихёна, быстро протираясь перед тем, как облачиться в белый махровый халат на голое тело. Недолго думая, Кихён следует его примеру, завязывая поясок у себя на животе. — Ты очень горячо ревнуешь, так что я бы хотел вернуться к этой беседе немного позже, — улыбается Минхёк, рукой проведя по ягодице Кихёна перед тем, как выйти из ванной комнаты обратно в номер. Они встречаются уже почти месяц, непростой месяц, состоящий из скандалов и мгновенного бурного примирения, состояния розовой эйфории в душе и чёрной тоски в моменты разлуки. Гормоны в организме Кихёна массово устраивают демонстрации, агрессивно требуя больше, ещё больше Минхёка, что в силу их профессий не особо-то и легко. От этого у него и ломка, всё логично. — У меня сейчас нет сил даже на остроумный ответ тебе, — вздыхает Кихён, пультом щёлкая кондиционер на комфортную для сна температуру. Потом он ныряет под простыни, подкатываясь поближе к Минхёку. — Но вечером точно поговорим. Мне нужно срочно с тобой обсудить так много тем… Минхёк целует его посередине лба, сонно улыбаясь. — Набирайся сил, они тебе ещё понадобятся. — Терпеть шуточки Хосока? Они оба тихо смеются, переплетая пальцы рук вместе. И огромная, заполняющая весь объём отельного номера сладкая дремота потихоньку просачивается в их лёгкие. С тех пор, как Кихён в последний раз засыпал так крепко и спокойно, прошло очень много времени. И он тихо надеется, что эта привычка надолго закрепится в его организме.

•

Профессия пилота, помимо романтической составляющей, содержит в себе ещё одну небольшую бочку дёгтя. Бочоночек. Постоянный недосып, сбитый режим, расшатанный метаболизм, а от того слабый иммунитет — не весь список медицинских проблем любого пилота любой авиакомпании. К тому же твой мозг находится в постоянном напряжении, умственная деятельность во время полёта практически не прекращается. Если к этому прибавить ещё постоянные проверки, бумаги, новые нормативы, которые обязательно нужно соблюдать, то жизнь на вулкане покажется ещё самым настоящим раем. А если к этому прибавить ещё и романтические отношения, то бочку, как и свою крышу, уже не спасти. Однако чего у этой профессии не отнимешь — так это постоянного, почти детского восторга от ощущения, что твоим рукам подчиняется огромная машина. Ты летишь над водой, внизу только блики света и абрикосовое закатное или рассветное солнце, которое выглядит по-особенному волшебно на высоте десяти тысяч метров. Ты летишь обратно с щемящим сердцем в груди и готов простить все эти стрессы, недомогания и негатив, когда видишь перед собой самую тёплую улыбку в мире. Возвращаться домой к тому, что тебя ждёт — лучшее в его профессии. Кихён решает не будить Минхёка, когда просыпается в лучах почти севшего солнца. Нежно гладит его волосы, не в силах сдержать дурацкую улыбку. В последнее время он стал намного больше улыбаться, это заметил даже Хёнвон со своей радиовышки (хотя Кихёну всё ещё кажется, что ему просто всё рассказали, потому что у него уже закончились идеи для издевательств). И как ни странно, Кихён даже не против. Улыбаться почти на всех фотографиях, улыбаться каждому пассажиру после полёта искренне, а не профессионально-вежливо, улыбаться даже кассиру в магазинчике. Он улыбается, почти всегда получает приветливые улыбки в ответ и ходит в приподнятом настроении до самого конца дня. Он улыбается даже собственному отражению, когда всё же решается вытащить дорожную косметичку из чемодана и выдавливает немного зубной пасты на щётку. Быть влюблённым, распылять в радиусе двух метров от себя розовые флюиды катастрофически противно и в то же время катастрофически приятно. Какая разница, что там говорит Хосок, Чжухон или даже Хёнвон, когда Кихёну для того, чтобы зарядиться хорошим настроением, достаточно просто подумать об улыбке Минхёка? Пока гормоны в его организме пляшут в своих биологических реакциях, Кихён извлекает из этого максимальную пользу, потому что даже самые неприятные перелёты легче переносить в таком состоянии. Он всё так же мечтательно улыбается, отодвигая в сторону половинку огромного окна его номера, и высовывается из окна: снизу активно копошится маленький народ в своих маленьких, игрушечных машинках, люди проходят мимо, разговаривают, смеются, плачут, безразлично сливаются воедино с экраном телефона — словом, город под его ногами живёт своей собственной рутиной, которую с высоты человеческого роста не так-то просто заметить. Другое дело сидеть на двенадцатом этаже отеля и наблюдать за всеми с выражением лица любящего папаши, стерегущего своё чадо, решившееся в первый раз на самостоятельную прогулку. На его ягодицы, прикрытые одним только белым махровым халатом, опускаются две тёплых руки, и Кихён мгновенно выпрямляется, снова попадая в ловушку из объятий Минхёка. — Не обнимай так. Бесит, — спокойно говорит он, но не предпринимает никакой попытки выбраться на свободу. Минхёк и не собирается его никуда выпускать. — Хорошо, — обещает он на ухо, нежно целуя мочку уха, кожу шеи и немножко ниже, вдоль воротника халата. Кихён улыбается, улыбается как дурак, радуясь, что сейчас никому не видно выражение его лица, и склоняет голову на другой бок, словно невзначай подставляя больше мест для поцелуев. Таким же небрежным тоном он подаёт голос, словно ничего такого сейчас не происходит, словно они обсуждают, чем собираются перекусить после того, как переоденутся. Ничего же не происходит, нет. — Я тебя не разбудил? — Не-а, — отвечает Минхёк. Воздух на его шее едва заметно колышется во влажных от поцелуев местах, отчего Кихён ёжится, сжимается и едва слышно хихикает, подаваясь немного вперёд, к окну. — Я уже и сам хотел встать, но ты бы меня убил, если б я нарушил твой сон. Поэтому я просто решил полежать рядом, пока ты не проснёшься. Кихён мгновенно вспоминает тот свой неловкий приступ нежности, как только он проснулся, и прикрывает лицо ладонями, сам высовывая голову наружу, наклоняясь вперёд всем корпусом. Интересно, а Минхёк быстро спохватится, если Кихёну вдруг захочется выйти из отеля максимально быстрым путём? Да, оказывается, что очень быстро, потому что не проходит и секунды, как его изящные тонкие руки смыкаются на узле от пояса халата, и у Кихёна не остаётся ни единого шанса на побег. — Что ты делаешь? — спрашивает он взволнованно, выпрямляясь в его руках как кол. — Никто не звонил из экипажа? Мы же сегодня собирались ночью выйти, помнишь? — У меня в телефоне до сих пор стоит авиарежим, — мурлычет на ухо в ответ Минхёк, потягивая на себя за один конец пояска. Кихён словно цепенеет, замораживается в его руках, не в силах даже пальцем пошевелить, не то, что всей рукой или ногой. — В твоём не смотрел. Всё же считаю, что у каждого из нас должна оставаться хотя бы какая-то тайна, пусть даже мы вместе, да? Полы халата больше ничего не удерживает, и следующий порыв ветра из окна скользит по его коже, раздвигая концы ещё и ещё шире, пока не становится слишком порочно и непривычно даже для Кихёна. — Н-нас могут увидеть, — неуверенно заикается он, дыша часто-часто. Сердце его бьётся с двойной или тройной скоростью. Руками он пытается преодолеть этот тяжёлый, концентрированный воздух, который словно состоит из гранита, что не так легко сдвинуть даже самому крепкому богатырю планеты. Получается только неловко прикрыть себя чуть ниже пояса, но и то совсем ненадолго: Минхёк обладает чудовищным даром убеждения. — Мы на двенадцатом этаже. Даже если кому-нибудь и приспичит задрать голову повыше, то всё, что они увидят — это просто чувака, который любуется на виды Лос-Анджелеса из окна своего отеля. — Но двенадцатый этаж — это не настолько высоко, чтобы не заметить эмоции, — всё ещё пытается противостоять волшебно горячему напору Минхёка Кихён. Он кладёт голову ему на плечо и чуть выгибается в спине под прикосновением тёплых пальцев, а потом с удивлением осознаёт, что уже наполовину готов. — Запоминай всех, кто рассмотрел твои эмоции. Я приду и каждому всажу по ножу в шею, — отвечает Минхёк, одним плавным движением сбрасывая халат на пол, а потом аккуратно нагибает спину Кихёна так, чтобы он полностью лежал всем телом на подоконнике. Ну, приехали. Да, Кихён, кто бы мог подумать, что первый его секс случится в чужой стране, повернутым лицом ко всему городу, с гормонально гиперактивным парнем, в которого он влюблён до розовой пелены перед глазами. Кто бы мог, а? — Там… У меня в сумке есть смазка, — хриплым голосом сообщает Кихён, будучи не в силах даже поднять свой торс в вертикальное положение. — Возьми. — А я презервативы захватил. Как знал, что у нас с тобой сегодня получится даже пенетрация… Ужасное слово. Очень кривое, устрашающее и сексуальное. Словно скальпель в руках неопытного студента-хирурга, готовящегося к своей первой в жизни операции. — Не томи, — вздыхает Кихён, оставаясь лежать абсолютно голым на большом подоконнике, изнемогая от желания. Одной рукой он стягивает себя в кулак, сжимает немного и тянет кожу вниз и вверх, потому что просто так держать его на весу труднее вдвойне. Люди внизу всё так же заняты своими делами, снуют, снуют с бешеной скоростью. Машины всё так же беспорядочно смещаются с полос, подрезают друг друга, сигналят, водители показывают друг другу неприличные жесты из окон. Чайки проносятся над высокими зданиями, не забывая при этом вопить как резаные. Городские звуки, которые только на первый взгляд кажутся бессмысленной какофонией, постепенно обретают смысл, формы, очертания. К этим звукам изнутри отельного номера добавляется ещё щелчок крышки его маленького тюбика и шелест пластиковой упаковки. — Я сейчас… Постарайся не зажиматься, окей? Пожалуй, впервые за всё это долгое время знакомства с Минхёком, Кихён слышит тонкие, практически скрытые нотки неуверенности за шаблонными фразами, наверняка почерпнутыми из тех же сайтов, на которых недавно гулял он сам. Ему скорее необычно и немного странно, чем больно. Два тонких пальца, облачённые в тонкий слой латекса и смазки плавно массируют, растирают мышцы изнутри, разминают. Кихён цепляется за оконную раму, как за соломинку: его утягивает, утаскивает в этот омут порока, откуда нет пути обратно. И в определённый момент в голову стреляет одна очень простая мысль. Он не против. Ему хорошо, ему приятно. Нет никакого смысла нагнетать негатив в голову, когда можно просто закрыть глаза и позволить неведомой силе утащить за ноги в самый водоворот этого тихого омута. В самом деле, какая разница, если его увидит рядовой американец с улицы? Шанс того, что они встретятся лично ещё хотя бы раз, ничтожно мал. Скорее всего, его даже не запомнят толком, они же находятся на двенадцатом этаже. Кихён просто разжимает пальцы, и его Вселенная не падает. Напротив, он обнаруживает себя полностью податливым, гибким, как вода. Его стимулируют, стимулируют так нежно, как только можно, заставляя поддаться ритму, заставляя двигаться в такт движениям, заставляя часто и громко дышать. Одной рукой он помогает себе, а второй опирается о подоконник и ему хорошо. Так хорошо, что он готов кричать об этом всему миру из огромного окна отельного номера. Так хорошо, что он почти пропускает тот момент, когда на его спину ложатся уже две ладони, а ритм меняется. Солнце полностью садится за горизонт, облачая город в багряно-синие оттенки, постепенно подготавливая к ночи и новой, сумеречной жизни, а Кихён не выдерживает. Он тихо стонет, чувствуя на себе тяжелые ладони, и аккомпанирует городу, вливаясь в его мелодию так удивительно гармонично, словно специально был в ней создан. Конец песне приходит спустя несколько секунд, как он почувствовал себя на вершине, проносясь единым порывом над машинами, птицами, людьми, и возвращаясь обратно в свободном падении прямо к ногам Минхёка, пачкая собственные ладони. Он выпрямляется, разворачивается лицом к нему, чувствуя, как тело до сих пор пульсирует, штормит, и улыбается. Минхёк дёргает одной бровью, отступая на шаг назад, маня, приглашая за собой. — Второй раунд? — спрашивает Кихён, нагнувшись за халатом и вытирая об него запачканную руку. Вербального ответа на его вопрос не следует. Но Минхёк делает ещё пару шагов назад, ложится на кровать и раздвигает ноги. И на этом моменте Кихён понимает, что их ночная вылазка в город подождёт. У него есть очень много дел поважнее.

•

— Ты сейчас похож на кота, который словил мышь и сидит со свисающим из пасти хвостиком, — замечает Хосок в холле отеля. — У тебя есть чем похвастаться, а? — Я просто выспался, — небрежно отвечает ему Кихён, взглянув на часы на телефоне. Почти десять вечера по местному времени, он практически только что выбрался из душа, обнаружил у себя на груди засос чуть повыше соска и скрыл его под стильной тёмной рубашкой. Минхёк чётко следует заданной оси отношений и не позволяет себе сбиться с пути даже на миллиметр, что в глубине души радует Кихёна. Ему до безумия льстит засос. Ещё больше ему льстит то, что только два человека в мире о нём знают: никаких шуточек от Хосока, никаких издевательств во время их ночной вылазки. Может, именно поэтому он сидит в холле отеля с физиономией обожравшегося кота и усиленно делает вид, что всё это время он провёл один, без всяких посторонних. — И вообще, — добавляет он, взглянув Хосоку прямо в его бесстыжие глаза. — Прекращай с этими шутками. Они уже становятся несмешными. — Обязательно прекращу, — кивает Хосок, пальцем показывая Кихёну в левый глаз. — Только после того, как исчезнут эти сердечки в твоих зрачках. Так что либо завязывай палиться так очевидно, либо смирись. Как мне вас теперь называть? Минки? Кихёки? Кихён вздыхает, мысленно попросив ещё один небольшой самосвал терпения и смирения у небес. — Нет у меня никаких сердечек в зрачках, — фыркает он, помахав рукой появившемуся в холле Вону. — Это всё твоя больная фантазия в тебе шепчет. Признайся, тебе просто нечего делать, вот ты и шипперишь меня с моим лучшим другом? — Привет, ребята, — подходит к ним Вону, коротко кивнув им обоим, и садится рядом на диван. Хосок молчит, но посылает Кихёну уж слишком говорящий взгляд, в котором так и можно прочитать «ага, конечно, только беспочвенно шипперю». — А где все остальные? — Нуна красится, так что подойдёт с минуты на минуту, — отвечает Хосок. — Минхёк вроде тоже написал, что спустится. А остальные предпочли отдыхать. Не могу их винить, я бы тоже остался в номере и занялся бы чем-нибудь поинтереснее, была бы у меня такая возможность… Кихён издаёт ещё один вздох глубокого смирения. С таким капитаном дзен он обретёт очень-очень скоро. Если не расшибёт его голову. — Что там делать в номере, когда ты прилетел в город ангелов, — парирует Кихён, вскинув руки вверх. — Здесь же столько всего интересного, выспимся и отдохнём завтра, перед полётом обратно, а сегодня можно всё! Минхёк и Бора выходят из лифта одновременно, и таким образом спасают всю репутацию Кихёна от большого и некрасивого пятна. Хосок, конечно, никогда на полном серьёзе не будет распространять сплетни о личной жизни своего сотрудника, однако он недостаточно знает Вону и его чувство юмора. В каждой шутке есть только доля шутки, и Кихён как никто другой понимает это по специфическому чувству юмора Хосока. — Готовы к приключениям? Я чувствую, сегодня ночью будет весело, — смеётся Бора, подхватывая под руку Минхёка, и выскакивает на улицу. Вону идёт следом за ними вместе с Хосоком, наконец оставляя Кихёна в гордом и, что самое главное, спокойном одиночестве. Такси довольно быстро довозит их до Сансет-стрип, выгружаясь у какого-то небольшого, но довольно милого бара с крафтовым пивом, если верить вывеске. — Делаем разогревочный короткий, не останавливаясь в одном месте надолго? — спрашивает Вону, рукой указывая на вход. — Отличная идея! — кивает Хосок, проходя внутрь. Несмотря на то, что на календаре будний день, бар не пустует. Они решают не занимать столик, заказав у барной стойки по пиву и сладкий коктейль для Боры. Кихён уже готовится занять свою любимую наблюдательную позицию, собирая разные секретики, как внезапно оказывается, что в руку Минхёка вцепляется какая-то хохочущая брюнетка в теле и на тянущемся как жвачка английском языке заявляет, что умеет читать по ладони. — Глупости всё это, — фыркает ей Кихён, посылая презрительный взгляд. — Как и эти ваши гороскопы с астрологией. Понятия не имею, как конкретно может повлиять положение звёзд на небе на мой характер. — Но хиромантия — это не астрология, — отвечает она уже более серьёзным тоном, сверкнув серого цвета глазами из-под густой чёлки. У неё колдовская внешность, такая надолго врезается в память и постоянно напоминает о себе в чертах лиц посторонних людей, образах, фотографиях. — Достоверность твоих предсказаний не больше, чем при типировании людей по группе крови. Но ты давай, жги. Он самодовольно смотрит на девушку, посмевшую бесстыже флиртовать с его парнем, и чуть ли не скрещивает руки на груди, ощущая собственное превосходство над ней. Однако оно рассыпается, как замок из песка при сильном ветре, как только она отпускает руку Минхёка, а потом безошибочно тычет пальцем в его грудь, чуть повыше соска. — Вот это место будет тебе ещё долго жечь, а я правду говорю, — заявляет она, картинно пафосно разворачиваясь на каблуках. Даже если это просто совпадение, глупое совпадение и девочка просто хотела показать на сердце, а не на багровое пятно, расплывшееся по его коже, как клякса, она чудовищно точно попала в цель. И это напрягает даже сильнее, чем приступы ревности, от которых хочется переехать всех, кто так прикасается, кто так улыбается Минхёку, и кто затирает ему какую-то дичь. Переехать её на катке и замуровать в асфальт, вот. Кихён глубоко вдыхает, выдыхает, залпом выпивает половину стакана пива, чувствуя, как в голову пробирается небольшой приятный туман опьянения, и с шумом ставит стакан на барную стойку. — Всё хорошо? — шёпотом спрашивает у него Бора, приподнявшись на носочки. Кихён кивает, неопределённо взмахнув рукой. — Эти шарлатанки его обкрадут всего, утащат все деньги, а потом он будет ходить и плакаться всем подряд, что они такие-сякие. И знаешь, кто будет платить за всю его дальнейшую выпивку? — Если хочешь, я за него заплачу, чего ты так заводишься, а? — Спасибо, нуна, но ты не понимаешь, — вздыхает он, не сводя взгляда с горе-гадалки и полностью поглощённого её чушью дурачка Минхёка. Они ещё и улыбаются друг дружке так миленько и сладенько, что единственное, что спасает Кихёна от катка — отсутствие водительского удостоверения. — Лучше предупредить преступление, чем потом выяснять, кто заплатит за очередной его шот. — Если тебя так напрягает эта девушка, то давай просто сменим бар, мы же так вроде и договаривались, — говорит с другой стороны Вону, и Кихён теперь смотрит на него совершенно другими глазами. — Ты прав, друг, — кивает он. — Допивайте свои напитки и пойдёмте дальше. Жизнь на одном баре не заканчивается, не так ли? Только предупредите Хосока, он вроде вышел на улицу поговорить по телефону. — А, со своим волчонком, — хихикает Бора. — Никогда не видела второй половинки нашего капитана, но понаслышке знаю, что они достаточно часто ругаются. — Открыла Америку, — вздыхает Кихён. Он рассчитывал на более пикантную информацию. Этот факт он знал ещё чуть ли не с самого первого дня работы в авиакомпании. — Он её прячет за семью замками, даже по телефону никогда не зовёт по имени, всё волчонок, да волчонок. — Интересно, почему именно волчонок? — подаёт голос Вону. — У неё что, большие зубы? Все трое тихонько хихикают, явно представляя на месте таинственной половинки Хосока зубастика из ужастиков детства. — Или она раз в месяц превращается в разъярённую волчицу, которая укусит, даже если ты неправильно дыхнул, — добавляет Кихён и тут же получает болезненный тычок в рёбра. — Так, мы тут уходить собирались, — одёргивает его Бора, поставив стакан от своего коктейля на барную стойку. Минхёк как раз отлипает от темноволосой ведьмы, посылая ей самые нежные взгляды, на которые только способен. Ну ничего, Кихён тоже способен на многие вещи. Ещё раз он стреляет глазами в ту сторону и снова пересекается с этим холодным, прожигающим взглядом. Возможно, Минхёк тоже пал жертвой этого колючего взгляда, вот и повёлся на её чары. Но он всё равно с ним поговорит на эту тему, как только они останутся наедине. — Вы, ребята, выходите, можете даже поиздеваться над Хосоком, а я сейчас, быстро, — кивает он в сторону уборных. Все трое понимающе улыбаются, выходя из помещения. И как только за ними закрываются дверь, Кихён подходит к этой наглой брюнетке, глядя с вызовом в её глаза. — Ты. Что ты хочешь за свои гадания? — прямо спрашивает он, приподняв нос. Она усмехается и качает головой. — Рада, что ты всё же вернулся. Ничего не хочу, я пока что только тренируюсь. Твоей ладони будет достаточно. Кихён закатывает глаза, но протягивает ей руку ладонью вверх. Девушка всматривается в линии на его руке, которые едва виднеются в тусклом барном освещении, а потом улыбается, проведя по самой ярко выраженной посреди ладони. — Забавный ты человек. Никогда в жизни не встречала таких ладоней. — Как часто ты говоришь эту фразу, когда смотришь на чьи-то руки? — Потише, — усмехается она, подняв взгляд с ладони на его глаза. — Ты хоть и пытаешься показаться всем таким крутым и независимым, но на самом деле твоя ладошка говорит, что ты очень чувствительный внутри и всё принимаешь близко к сердцу. Не стоит. Я просто странная чика с другого конца света, ты — просто узкоглазый турист в Лос-Анджелесе. Тебе не стоит воспринимать мои слова всерьёз. — Можно подумать, я сейчас воспринимаю тебя хоть как-то, кроме как в шутку, — говорит он, переводя взгляд обратно на ладонь. Девушка осторожно поглаживает его бугорки под пальцами нежными и тёплыми движениями. И Кихён действительно чувствует, как внутренняя броня потихоньку тает, утекает. Почему-то девушке хочется верить. Иррационально и без причины. — Ещё ты влюблён в свою работу, — продолжает она с тем же загадочным выражением лица. — Она для тебя как воздух, то есть, ты действительно нашёл то, что приносит тебе удовольствие, это — редкость в наши дни. Если потеряешь, то тебе как кислород перекроют, загнёшься очень быстро. — Очень мило, — сглатывает Кихён, уже не улыбаясь так насмешливо и нагло, как минутой раньше. Пока что её фразы звучат чётко, нет расплывчатых формулировок, каким любят оперировать все эти медиумы, гуру и духовные наставники. — О! — восклицает она, по-девичьи мило хихикая, тыкая куда-то между его безымянным пальцем и мизинцем. — Я, кажется, кое-что поняла. — Докладывай, — коротко приказывает он. Все эти ужимки и хихиканья уже прилично ему надоедают. — Это о твоей истории любви, — поясняет она, взглядом стреляя в сторону выхода из бара. — У тебя партнёр всей жизни должен появиться в твоём возрасте примерно. То есть, либо он уже появился, либо вот-вот появится, потому что ладонь не может предсказать что-то очень точно. И у вас будут очень длительные, сильные отношения. — Окей, — недоверчиво щурится Кихён, заводя свободную руку за спину. Он не хочет показывать наглой девчонке со светлыми ведьминскими глазами, что она который раз за их разговор попала в точку. — А поняла ты что? — Ты очень ревнивый. И мальчик твой тоже очень ревнивый, поэтому у вас такая линия жизни любопытная, — улыбается она одними глазами. — Не переживай, вы проживёте хорошую жизнь, по идее, но вам нужно приложить немного усилий, чтобы отношения заработали на полную катушку. И это я сейчас говорю не как дерьмовенькая гадалка с бульвара Сансет, а как дипломированный бакалавр в области психологии. — Всё же психолог, — кивает себе Кихён. Ну да, магии в мире не существует, как и экстрасенсов. Просто всё дело в тонкой, почти незаметной людскому глазу психологии. — Это не имеет сейчас значения, — пожимает она плечами. — Если можно соединить два умения, то почему нет? Короче, не третируй ты его так, вы — на редкость гармоничная пара. Найди свой баланс и просто наслаждайся жизнью с ним. Ваши ладошки говорят, что вы очень долго проживёте вместе. Это не совсем та информация, которую хотел услышать Кихён. В глубине души он вообще надеялся, что речь о любви не зайдёт, равно как и конкретно о Минхёке. Это запретная зона, никто не знает наверняка об их отношениях, кроме них двоих. И теперь этой гадалки из бара. А она, наверное, просто хотела провести приятно время с Минхёком… — Можешь вместо слов благодарности просто купить мне коктейль, — вздыхает она, оставляя руку в покое. — Только не мохито, я скоро им блевать буду. — Последний вопрос, — перебивает её Кихён, снова глядя в глаза. — Откуда ты знала про это? Он расстёгивает рубашку и тыкает пальцем в свой засос под рубашкой, а потом оплачивает заказанный ею коктейль. Ему не жалко. Даже если информация, которую она ему поведала, оставляет желать лучшего, девушка всё равно постаралась на славу и даже заметила искру между ним с Минхёком. Хотя её только ленивый сейчас не заметит. — А, — беспечно машет она рукой, втягивая напиток через соломинку. — У тебя на лице написано, что где-то на твоём теле есть засос. Но на шее не видно, на ключице вряд ли бы ты позволил, так что я практически ткнула наугад. И как видишь, всё же есть во мне что-то такое колдовское, а? — Дурь у тебя в голове, — закатывает глаза Кихён, отступая на шаг назад. — Вот когда выветрится, тогда и поговорим, поняла? — Жду тебя на том же месте в то же время в будущем, — приветливо машет она рукой. Кихён качает головой, но машет ей в ответ, выходя, наконец, из бара. Сейчас он совершенно не хочет обдумывать и обрабатывать полученную информацию. Сейчас Кихён хочет только повеселиться на самой оживлённой улице планеты.