Меню для полуночников

В психологии существует термин «эффект белой обезьяны», когда испытуемого просят думать о чём угодно, кроме белой обезьяны, и, парадоксальным образом, мысль эта становится навязчивой, а в определённый момент он уже не может думать ни о чём другом. Как бы Кихёну ни хотелось возвращаться в тот августовский вечер, за который одновременно произошло очень много вещей, то и дело он вспоминает запах парфюма Минхёка, сладковатый привкус его кожи, фантомные, невесомые прикосновения, улыбки, слова. Над всеми этими короткими, но яркими, словно серия вспышек, образами возвышается пронзительный взгляд серых глаз из-под чёрной чёлки. И именно с этого момента начинаются все навязчивые мысли. — Всё хорошо? Ты выглядишь устало, — участливо интересуется у него Минхёк за несколько секунд до того, как они вышли из отеля и уехали обратно в аэропорт. Домой. — С тобой-то попробуй отдохни, — фыркает Кихён, на что Минхёк добродушно смеётся. Затем он резко поворачивается к нему обратно и усердно поправляет на нём и без того идеальный воротник рубашки. В самый первый раз Минхёк всё спускает на тормозах, и от этого мысли становятся ещё более навязчивыми. Они, как жирные огромные мухи, летают над его головой и жалят, жалят, жалят. Кихён с силой сжимает кулаки, вдыхает, выдыхает и проходит к выходу из своего номера, не заметив тянущегося к нему за уже традиционным предвзлётным поцелуем Минхёка. Или просто делает вид, что ничего не заметил. Второй приступ случается уже в самом аэропорту, когда именно голос Минхёка врывается в их кабину, и вместо того, чтобы сообщить, что посадка закончена, говорит, что у них возникла маленькая проблема. И ему нужна помощь. Маленькую проблему зовут Кэтрин Ли, ей семь лет, и она до истерики боится заходить в самолёт, предпочитая реветь на плече у матери. И в этом нет прямой вины Минхёка, в его практике уже встречались случаи, когда пассажиры иррационально боялись разных вещей: самолётов, высоты, замкнутых пространств, воздуха. Кихён понимает, что это — психология, обижаться здесь нет смысла, даже наоборот. Их задача — объяснить, рассказать, уверить, что в полётах нет ничего страшного и не стоит так паниковать. Но конкретно сейчас он взбешён именно из-за Минхёка, потому что это именно он сообщил о проблеме, а не справился с ней сам. Именно он сейчас беспомощно стоит рядом, пока Хосок сидит на корточках и пытается что-то втолковать заплаканному ребёнку. Именно он — самый бесполезный человек на земле, вообразивший, что его призвание — помогать людям. Так себе из него помощник, если честно. — Почему вы со мной сюсюкаетесь, как с ребёнком? — обрывает девочка Хосока, вырывая руки из его ладоней, и скрещивает их на груди. Оборонительная позиция. Молодец, Хосок. Усугубил и без того деликатное положение. — Извини, Катрин, — улыбается он, заглядывая ей в глаза. Она обиженно всхлипывает, но, кажется, немного успокаивается. — Всё, что я хочу тебе сейчас сказать, что страхи есть у всех людей. Вот я вообще боюсь высоты, и ничего, даже вожу самолёт. И ты знаешь что? Девочка сглатывает и машет головой из стороны в сторону. Кихён переглядывается с Минхёком и читает по его губам: «так это действительно правда»? Вместо ответа он раздражённо закатывает глаза, презрительно фыркает и снова поворачивается к девочке. Можно подумать, он за всё время полётов с Хосоком ни разу не заметил его цепенеющий взгляд, как только угол наклона самолёта позволял увидеть землю. Господи, ну почему Минхёк такой тупой, а? Почему ему всегда нужно всё по двести раз разжёвывать? — А то, что я считаюсь самым безопасным пилотом нашей авиакомпании. Давай я сейчас тебе это докажу? Только дай мне руку, и мы пойдём, сядем на твоё место, а потом в Корее мы опять встретимся, и ты скажешь, было ли это и правда так страшно? Девочка долго смотрит на Хосока, а потом совсем по-взрослому вздыхает, кладёт ладошку в протянутую руку и идёт в самолёт, опустив голову в пол. Вслед за ней отправляются и Кихён с Минхёком, и её мама. Наконец они готовы покинуть этот город навстречу дому, суткам отдыха и новым, новым направлениям. Самолёт набирает высоту, ласково обходя маленькие пушистые облака, сверху больше похожие на сладкую вату, но навязчивые мысли, преследовавшие его ещё с того самого дня, не желают оставаться в Лос-Анджелесе. Кихён радуется, что на данный момент он не сидит за штурвалом самолёта. И тихо бьётся затылком о заднюю стенку кабины. Почему эти дурацкие навязчивые мысли не хотят вылетать из его головы?

•

Третий раз Кихёна накрывает липким слоем холодной, вязкой паники, когда он просыпается от ласкового поглаживания по своей щеке. Он вздрагивает, вскакивает со своей койки, вжимаясь во внутреннюю обшивку борта, и только потом понимает, что опасности, в целом, нет: это Минхёк. — Кихён-а, — улыбается он, поглаживая его руку. — Просыпайся, через пятнадцать минут твоя смена. Кихён осторожно оглядывается по сторонам. Кроме них в комнате отдыха есть ещё как минимум четверо, но все они спокойно спят по своим койкам, так что теоретически никто не может увидеть эти прикосновения. Но он всё равно яростно отбрасывает от себя руку, усмехнувшись, когда она задевает пластиковую перегородку. Так ему и надо. — Ты совсем идиот? — шипит Кихён, приближаясь к лицу Минхёка на максимально дозволенное по этикету расстояние, чтобы до него дошёл весь смысл слов сквозь рёв турбин, но при этом чтобы не перебудить остальных членов экипажа, тем самым подлив ещё больше масла в огонь. — Ты хоть иногда думай своей пустой головой, что делаешь? А если нас увидят? Ты хочешь кучу сплетен о себе? — Ты сегодня весь день какой-то странный. Не с той ноги встал? — наклоняет он голову, непонимающе моргнув несколько раз, а потом словно отряхивается, сдвигая брови на переносице. Кихёна разрывают два отчаянных желания: прибить его на месте, удавить пальцем правой руки и… закрепить свой успех из Лос-Анджелеса. Последнее слово тут же вызывает ассоциации с большими серыми глазами и чёрной челкой, так что Кихён сразу же принимает единственное верное, по его мнению, решение. — Придурок, как ты меня достал уже со своими ласками! — продолжает он атаковать, не без удовлетворения наблюдая, как сникает милая улыбка на лице Минхёка. — Тебе не нравятся мои прикосновения? — тихо спрашивает он, опуская глаза ниже, рассматривая свои бесконечно длинные пальцы. — Да ты посмотри, какой у нас здесь гений выискался! — фыркает Кихён, тряхнув его хорошенько за плечо. — Да меня уже давно раздражает твой неуместный чрезмерный скиншип! Я тебе не кукла и не щенок, чтобы постоянно при каждой возможности меня лапать! Я взрослый человек, а ты себя ведёшь, как какая-то тупая трёхлетка с синдромом дефицита внимания. Даже та девочка в аэропорту, и та умнее и взрослее тебя! С каждым сказанным словом Кихёну становится физически легче на душе. Мерзкие серые глаза слегка растворяются в дымке воспоминаний, образ стирается, словно был нарисован карандашом на полях тетрадки в линеечку. Каждое резкое слово в адрес Минхёка отгоняет навязчивый образ на несколько метров дальше от поля зрения. С каждым словом он всё больше убеждается в своей правоте. — Что-то ещё тебя во мне раздражает? — тихо спрашивает он. Мысленно Кихён достаёт свой ручной огнемёт и уничтожает словами абсолютно всё, что ещё хоть когда-то могло бы прорасти на выжженной земле. — Мне проще перечислить по пальцам то, что меня в тебе не раздражает! Ты думаешь, я не заметил, как ты буквально оккупировал мою квартиру? Твоя форма, твоё нижнее бельё, твои домашние вещи на сменку, твои ванные принадлежности? Ты как та саранча — налетел и всё уничтожаешь, уничтожаешь. Я уже почти не чувствую своё пространство, понимаешь? — Хорошо. Извини. Больше я к тебе не прикоснусь, обещаю. И вещи заберу сразу же, как только смогу, — кивает Минхёк, а потом встаёт, вытягиваясь до самого потолка их небольшого отсека, и уходит, не говоря больше ни слова. Так вот, значит, как заканчиваются отношения. Кихён фыркает про себя, зашнуровывает ботинки, отряхивается и выходит из комнаты отдыха персонала. Он чувствует себя победителем. Он победил эту тупую гадалку и доказал, что она со своими суперправдивыми предположениями может смело идти обратно в бар и разводить других лохов на дорогие алкогольные коктейли. А Кихён и сам в состоянии вершить свою судьбу.

•

Раскаяние хлещет его наотмашь по лицу спустя буквально три минуты после инцидента. Он сидит за штурвалом самолёта, убедившись, что полёт проходит идеально, а потом смотрит на свою ладонь. Всё те же кривые линии, всё тот же шрам прямо посреди ладони, когда он откалывал ножом замороженную рыбу и случайно проткнул руку насквозь. Всё по-старому, и только скрипучий противный голос в голове ехидно интересуется на самое ухо: — Ну что, провёл судьбу, идиот? Переиграл гадалку? Дальше-то что? Наверное, может быть, всё ещё не так и плохо? После посадки и брифинга Кихён снова подойдёт к Минхёку, возьмёт за руку, и всё будет как прежде? Словно он только что не наговорил много неприятных, ужасных слов, которых вообще не говорят вслух, не то что людям, которых искренне, всей душой любишь. Беда в том, что душа у Кихёна кривая и неправильная. Грязная вся такая, скукоженная. С такой много каши не наваришь, вот он и занимается ерундой и обижает Минхёка буквально на ровном месте. Зато он молодец и переубедил судьбу и глупую американку. Она не смеет лезть в его личную жизнь и внушать, с кем он должен прожить всю сознательную жизнь до радостного момента хосписа и маразма, а с кем он волен расстаться просто так, словно в магазин сходил. Кихён вздыхает, глядя на бесконечный горизонт океана, и вздрагивает, услышав звонкий голос Минхёка во время плановой проверки кабины пилотов. Он отвечает, несмело и так неловко, словно впервые в жизни получил в руки микрофон. Осознание того, что он натворил, въедается в мозг через кожу, через сплетения этих идиотских линий на ладони. Гадалка — дура, ей вообще было плевать, что она несёт. Минхёк — единственный человек, который не побоялся сблизиться с Кихёном, интуитивно выбрал единственную верную стратегию по захвату его сердца и выполнил операцию настолько успешно, что теперь Кихён справедливо чувствует себя самой последней мразью за свои мысли, за свои неправильные и, что самое главное, неправдивые слова несколько минут назад. Дело ведь не в том, как сморщилась его ладонь под воздействием не самой идеальной эластичности кожи, совсем не в том. Ему определённо нужно извиниться. Каким бы Минхёк ни был шумным и надоедливым, Кихён всё же полюбил его именно за эту открытость и яркие огоньки в глазах. Кихён полюбил Минхёка за его бесконечное терпение и невосприимчивость к оскорблениям. Кихён полюбил Минхёка просто за то, что он такой есть, а не потому что это было начертано у него где-то там на ладони. С таким же успехом у него могли бы начаться отношения с Хёджун, и их бы эта американка тоже назвала длительными и прочными, потому что так ей нашептал холмик Сатурна в созвездии рака. Это успокаивает, настраивает на рабочий лад и совсем почти что не напрягает его работу. Он, конечно, идиот, но об отношениях с Минхёком подумает позже. Пока что перед ним стоит самая важная задача: довезти четыреста пятьдесят пассажиров и два полных экипажа в целости и сохранности. Они с Хосоком же пообещали тому ребёнку, что всё будет хорошо.

•

Минхёка ему удаётся схватить за руку уже практически после окончания брифинга, да и то по счастливой случайности — он тоже решил зайти в туалет перед тем, как сесть в машину. До этого он только грустно, натянуто улыбался, но мастерски избегал любого физического и вербального контакта. — Минхёк, — выдыхает он, перехватывая его, когда тот уже собирался выходить. — Я знаю, что одним «извини» я ничего сделать не смогу, но не извиниться будет тоже неправильно. Прости, пожалуйста, за то, что я тебе наговорил в самолёте. Я был неправ, не знаю, что тогда на меня нашло. — Отпусти мою руку, — хрипло просит его Минхёк, глядя в пол перед собой. — Тебя же так раздражают прикосновения. Кихёну очень хочется ослушаться его, схватить силой, припечатать к стене и насильно молить, выпрашивать прощение, пока Минхёк не сдастся и снова не станет принадлежать ему. Он очень хочет всё вернуть, как было до этого проклятого рейса в Лос-Анджелес. Зря вообще Хосок принял решение поднимать самолёт в воздух с самого начала рейса. — Прости, пожалуйста. Я больше не буду, — говорит он, сам понимая, насколько это звучит несерьёзно и по-детски. Так обычно обещают нашкодившие пятилетки, захлёбываясь в ручьях из собственных слёз, а потом всё равно повторяют раз за разом, потому что родительская любовь безгранична, безлимитна. — Не будешь, Кихён, — вздыхает Минхёк, высвобождая свою руку, и выходит из туалета. Мимо Кихёна проходит пара темнокожих туристов, общающихся между собой на французском языке, и именно в этот момент он осознаёт, что натворил на самом деле. Он поворачивается к раковинам, плещет себе на руки холодную воду и умывает лицо. Поднимая голову обратно, Кихён смотрит в зеркало прямо перед собой. Он рассматривает розоватые белки глаз, мелкие морщинки, образовавшиеся от усталости и недосыпа, грязные, чуть поблескивающие на свету волосы. Теперь он лишился ещё и Минхёка, единственного человека, который пробрался слишком глубоко сквозь все его защиты и маски. Человек, который, казалось, любит его почти так же безгранично, как собственная мать. Теперь он остался один. Он и его ужасный характер.

•

В подростковом возрасте Кихён из чистого юношеского любопытства (да и желания поглазеть, на что там писают кипятком все одноклассницы) читал несколько популярных манхв для девочек. И в целом все сюжеты можно собрать под одним общим знаменателем: героиня — непроходимая дура, которой и хочется главного красавчика школы, и колется, потому что для него она пустое место; затем обязательно ледяной принц, по которому сохнет (или мокнет, кто уж здесь разберёт) вся школа, включая педагогический состав, в том числе и мужского пола. Но по каким-то причинам принц интересуется именно главной дурой школы, которая, к тому же, ещё и невоспитанная хамка. Ещё для драмы во всём этом фарсе обязательно должен участвовать лучший друг героини, который в неё влюблён с пелёнок, но, так как главная героиня всё ещё идиотка, то, конечно же, она этих светлых чувств не замечает, предпочитая гнаться за светлым и сладким образом своего ледяного принца. По сюжету у идиотки всегда случается что-нибудь идиотское, но так как она слишком криворука, то проблемы её разгребает тот самый ледяной принц, незаметно даже для самого себя влюбившись. Они вместе проходят какой-нибудь конфликт с мафией, или дикими животными, или учёбой, или зомби-убийцей, зависит от фантазии автора, и возвращаются домой вместе. Счастливые, влюблённые и беззаботные. Кихён никогда не понимал фактора успеха историй такого жанра у девочек. Неужели им приятно отождествлять себя с непроходимыми идиотками ради прекрасных принцев? Неужели им и самим не противно от количества соплей на одну страницу манхвы? Неужели им интересно читать настолько банальный и скучный сюжет, который всегда заканчивается одинаково: жили они долго и счастливо? Перекладывая кальку типичной истории для девочек на свои единственные не слишком удачные отношения, Кихён, как бы ему ни хотелось быть тем самым ледяным и холодным принцем, всё же отыгрывает роль той самой дремучей идиотки, которой ещё по какому-то чудесному совпадению перепадает немного от типажа лучшего друга. Ледяная красавица его манхвы отсеялась ещё на начальных этапах, и не сказать, что сейчас он слишком по ней тоскует. По идее, если и дальше следовать логике таких историй, он должен получить совет о дальнейших действиях от более старших и опытных товарищей. Это могут быть друзья, родители, фея-крёстная, в конце концов, неважно! Главное — у них обязательно есть волшебный рецепт разрешения той катастрофы, которую натворила герония. Проблема Кихёна и основное отличие его истории от типичной манхвы заключается в том, что ему не у кого спросить совета. Он хочет одновременно вернуть себе Минхёка, чтобы больше никогда не отпускать (даже несмотря на то, что их отношения официально одобрят и в аду, и на небесах одновременно), при этом сделать это так элегантно и тонко, чтобы и комар носа не подточил. Проблема Кихёна номер два заключается в том, что его окружают одни слоны, гарцующие зажигательную сальсу посреди бутика эксклюзивного хрусталя. Он и сам себя чувствует если не слоном, то крепким таким бегемотиком. Чжухон хоть и знает его как облупленного, всё же достойного совета не даст. Ему самому бы кто подсказал, почему стажёр Хансоль решил продолжать свою карьеру механика в грузовой части аэропорта, а не в пассажирской, что там говорить о чужих отношениях. Хосок… Вообще не вариант, нет. Чангюна он видит в последнее время так редко, что они с Минхёком успеют состариться до того момента, когда Кихёну удастся спросить дельного совета. Хёну кажется настолько правильным и бесконечно хорошим, что ему вообще не стоит доверять свои секреты: выдаст же первому встречному, считая, что он действует исключительно во благо. Кихён скатывается с постели, покачав головой, и вытягивает из стопки чистой одежды чёрную футболку Минхёка, в которой он с ним недавно смотрел отличнейший американский триллер, а потом разлил на краешек немного острого соуса. Запаха парфюма Минхёка на ней уже не чувствуется, только стиральный порошок и немного кондиционера для белья, но Кихён все равно надевает её на себя, аккуратно одёргивая кромку вниз. Он залезает обратно в кровать грустить и находит в телефонной книге имя и номер Хёнвона. Ещё в те весёлые времена, когда Кихён только получил разрешение на самостоятельное управление самолётами малого и среднего веса, Хёнвон записал ему свой номер, чтобы потом Кихён радостно бросил его в чёрный список. Но тогда он снова показал свой взрывной характер, и было как-то не время сводить счёты. — Привет, швабра, — весело здоровается он, услышав сонное «алло» на том конце. Со своим сбитым графиком он как-то забывает подумать, что, возможно, некоторые в полночь уже мирно спят по своим кроваткам. С другой стороны, если он ответил, значит, не работает, и Кихён не отвлекает его от важных дел. — Занят? — Я спал, — отвечает на вопрос Хёнвон, шумно зевая. — Это же насколько ты отчаялся в своих друзяшках, что обратился ко мне? — Ты тоже не суперзлодей, так что не стоит из себя строить невесть что. Кихён закатывает глаза, уже жалея, что вообще решил набрать этот номер хотя бы раз в жизни. Какой вообще мудрый совет может ему дать неудавшаяся угрюмая саркастичная моделька, влачащая своё жалкое существование в радиовышке аэропорта? Просто быть собой и всё станет хорошо? — Если ты позвонил только для того, чтобы отточить на мне свои навыки остроумия и хамства, то сейчас не самое лучшее время. Попробуй перезвонить мне… Никогда? Никогда тебе подойдёт? — Ты уже всё равно проснулся, — парирует Кихён, взмахнув левой рукой в воздухе. — Ещё потом два часа проворочаешься, потому что будешь сгорать от любопытства, зачем ты мне понадобился, и всё равно мне перезвонишь в конце концов. Несколько секунд с того конца трубки не доносится вообще ни одного звука, и Кихён начинает всерьёз думать, что Хёнвон умудрился уснуть под звуки его голоса. Но нет, пару мгновений спустя он снова слышит этот ленивый, противный голос. — Я чуть не уснул, пока ты мне рассказывал свои коварные планы, — отвечает он, ещё раз демонстративно громко зевая. Сквозь его голос также слышны шаркающие звуки шагов, пара толчков, щелчков и затем писк микроволновки. — Но ладно. Давай, плачь в моё широкое мужественное плечо, что тебя бросил щеночек Ли Минхёк, я пока выпью молока с печеньем. — Будешь много есть — превратишься в жирную никому не нужную свинью, — обиженно сообщает ему Кихён, хотя и сам чувствует урчание в желудке. Свободной рукой он тянется к лежащему на прикроватной тумбочке ноутбуку, переводя его в активный режим. Что там обычно заказывал Минхёк, пока у них всё было хорошо? Меню для полуночников? — Со мной сейчас говорит тощая свинья, только что-то я не слышу там с твоей стороны восторженные вздохи поклонников, — доносится с того конца, и Кихён даже улыбается. Наверное, это именно то, чего ему так не хватало. Не совета от доброй феи-крёстной, которая мигом разрулит все проблемы за тебя, не дружеского наставления от Хосока о том, что отношениями нужно дорожить. Для того, чтобы почувствовать себя хотя бы чуточку легче от разрыва, ему нужен был обычный пендель. Чудесно. — Поклонники легли спать, поэтому мне срочно понадобилось разбудить своих злейших врагов, чтобы насладиться их недовольным брюзжанием, — отвечает Кихён, прокручивая скроллбаром разные виды меню, доступные с небольшой скидкой для тех, кто любит ночные перекусы. — И, как видишь, у меня это чудесно получается. — Ты такой эгоист, — вздыхает Хёнвон. Микроволновка пищит, сигнализируя о конце цикла, и уже спустя две секунды Кихён морщится от мерзкого хлюпающего звука у себя в ухе. — Ты не думал, что, может, у меня завтра утренняя смена, ответственная и напряжённая работа, куча нетерпеливых пилотов, которых нужно красиво оторвать и посадить обратно, а? — Эй, швабра. Ты хоть и считаешь меня умственно отсталым, но хватит уже валять дурака. Мы оба с тобой знаем, что ты бы банально перевёл телефон в беззвучный режим, если бы тебе нужно было встать с утра на смену, не так ли? Система предлагает Кихёну расплатиться кредитной картой, данные которой были сохранены у него на ноутбуке, но это не его цифры. Он хмурится, кликая по своему аккаунту, но завеса тайны легко рассеивается, точно дымка: последний раз заказ на этом сайте делал Минхёк, вот и оставил свой аккаунт и данные своей карты. Хмыкнув, Кихён добавляет свою карту и жмёт на кнопку «дальше». Во вкладке «адрес доставки» высвечивается одновременно две рамочки с разными адресами. А вот это уже куда интереснее пустого трёпа с Хёнвоном. — А ты умнее, чем я предполагал, — хмыкает Хёнвон на том конце. — Переведу тебя из простейших одноклеточных в более продвинутый класс. Будешь у меня стоять в одном ряду с морскими водорослями. — Ага, — рассеянно отвечает Кихён, копируя тот самый второй, адрес доставки себе в блокнот. Конечно, водоросль только что вычислила адрес любимого человека и лишь несколько минут отделяет её от гениального плана. Водоросль. — Ты даже мне не нагрубил в ответ? — Прости, был занят, — улыбается Кихён, проводя заказ. Доставка должна прибыть через четверть часа. Как раз хватит времени, чтобы хорошенько обмозговать весь план действий. — Ты там допил своё молоко? Или в такую швабру как ты нужно заливать целый бидон за раз? — Допил. Слушаю тебя исключительно из вежливости и чувства долга, — вздыхает Хёнвон, опять куда-то перемещаясь. Наверное, обратно в кровать. — Ты же мне так и не скажешь, зачем звонил? — Соскучился, — просто отвечает Кихён, закрывая крышку ноутбука. — Мы с тобой так давно не общались, а больше никто меня не оскорбляет так бесстыже и нагло. Мне даже полегчало, спасибо. — Напомни, когда у тебя там день рождения. Подарю тебе набор юного мазохиста, чтобы тебе не было так одиноко без моего голоса, — тянет Хёнвон. На заднем плане слышится негромкое кряхтение подозрительно знакомым голосом, который явно не принадлежит самому Хёнвону, но Кихён не придаёт этому факту особого значения. — Можешь не утруждать себя. Поболтать с тобой на ночь глядя — практически то же самое, — говорит Кихён в трубку. Одновременно тот вибрирует ему прямо на ухо. Скорее всего, сообщение от доставки, так что нужно закругляться с этими чудесными беседами. — Пускай тебе приснятся кошмары о том, как твою плоть пожирают водоросли-людоеды. — Взаимно, — зевает Хёнвон. — Сгори в муках совести за то, что не дал отдохнуть хорошему человеку, пожалуйста. — Пошёл ты, — фыркает Кихён, отключаясь. Доставка уже приготовила для него еду и будет у дверей с минуты на минуту. Это хорошо, значит, он сможет сообразить на полный, сытый желудок, что делать с адресом Минхёка так, чтобы тот точно его простил и вернулся. Да, Кихёна любить совсем не просто, однако он взрослый человек, поэтому и сам в состоянии придумать выход из ситуации, в которую себя же и втянул, ему совсем не нужна чужая помощь. Это и отличает его от типичной картонной девочки из глупой манхвы.

•

Однако даже такой простой план, как ворваться в обитель Минхёка, размахивая пистолетом и наручниками, чтобы при случае заставить его вернуться угрозами, на деле оказывается совершенно не таким простым и гениальным, как ему казалось за ночным дожором. Дело осложняется как минимум тем, что у него нет пистолета и наручников. К тому же карта в его мобильном навигаторе говорит, что до Минхёка добираться два с половиной часа на общественном транспорте и пятьдесят шесть минут на такси, хотя Кихён с чего-то был уверен, что они живут чуть ли не по соседству. Почему-то его никогда не интересовало, где живёт его собственный парень. Живёт себе и хорошо. Однако теперь, зная расстояние, что их разделяет, Кихён ещё больше винит себя в собственной эгоистичности и неспособности даже прислушаться к близким людям. За это ему тоже нужно будет извиниться. Но, учитывая расстояние, на которое он попросту убьёт пять часов своей жизни, Кихён решает немного отложить великолепный момент примирения. Не посреди ночи же ему ловить где-то такси и нарушать покой ещё одного человека? Если человек очень сильно обижен, вряд ли он тебя простит, ворвись ты к нему посреди ночи хоть с миллионом, миллиардом извинений. Здесь должно быть что-нибудь эпичное. Что-нибудь сочное и сексуальное! Что-нибудь настолько феерическое, чтобы у Минхёка не было ни единого шанса отказать! Кихён выбрасывает пластиковые контейнеры из-под еды в мусор, а сам направляется в ванную, доставая зубную щётку из стаканчика, где рядом покоится щётка Минхёка, которую он даже не удосужился спрятать обратно в дорожную косметичку. Он задумчиво чистит зубы, не в силах отвести взгляд от маленькой складной щётки. Почему-то ему кажется, что в ней и кроется вся загвоздка его будущего идеального плана.

•

Операция по спасению и склеиванию сердца всё оттягивается и оттягивается. Нет, вовсе не потому что Кихён — ленивая сволочь и бездушная скотина, хотя не без этого. Просто он так и не придумал свой гениальный план, а без плана нет смысла даже ходить за Минхёком хвостиком — тот так и будет на него смотреть своими чёрнющими грустными глазами, а потом уходить, словно они никогда не были знакомы. Просто у Кихёна в голове крутится ещё миллион и пять тысяч задач, в которые не входят идеи по спасению собственноручно разрушенных отношений. Просто ему нужно позаниматься на тренажёре ещё и ещё, чтобы сообразить, почему же его постоянно уносит с полосы даже не при минимально заданном коэффициенте трения. Если проблема не в трении, то тогда в чём? Всё своё свободное время Кихён посвящает тренажёру, всё же проверяя телефон каждые пять секунд. Но нет. Минхёк как не писал ему с момента их отлёта в Лос-Анджелес, так и не пишет, хотя прошло уже две недели. Целых две недели Кихён бегает от проблемы в тренировочный центр на симуляторы, в спортивный зал, в продуктовые магазины, в обычные рейсы, в которых им постоянно приходится сталкиваться лицом к лицу. Просто иногда собрать яйца в кулак и быть настоящим мужиком очень страшно. Куда веселее разбиваться насмерть и нести за собой тонны жертв на тренажёре. Это же так расслабляет, так закаляет его настоящие мужицкие чувства. — Ты придурок? — внезапно спрашивают у него откуда-то из-за спины, когда он снимает наушники после очередного падения от смоделированного полёта по дождю. — Как ты вообще садишься? Подняв голову, Кихён замечает перед собой невысокого молодого человека, одетого в форму пилота. На плечах у него три золотых полосы, а это значит, что они равны по статусу. Значит, можно и не соблюдать положенную субординацию. — Как обычно я сажусь, — бурчит Кихён, заново настраивая параметры полёта. — Мягко и нежно, чтобы пассажиры потом не жаловались, что мы не брёвна тут доставляем с одного конца планеты на другой. — В этом и есть вся твоя проблема, — фыркает новый пилот, махнув рукой немного вперёд. — Эй, садись в капитанское кресло, сейчас я тебя буду страховать. Кихён послушно выскальзывает с кресла второго пилота и занимает совсем непривычное место слева. Левая рука автоматически пытается нашарить бортовую клавиатуру, но лишь беспомощно скользит по пластику обшивки самолёта. — Меня зовут Ю Кихён, я — пилот старшипа, — говорит он, глядя как второй пилот быстро возобновляет модель полёта, которую он не может победить. Тот не отвечает какое-то время, а потом словно спохватывается, подскочив на месте и кивает несколько раз. — Мин Юнги, я сотрудник бигхита. Очень приятно, — бурчит он, практически не размыкая губ. Кихён недовольно щурится, но ничего не говорит, лишь с интересом наблюдая за интерактивными мониторами. — Смотри, Кихён, твоя ошибка в том, что ты садишь самолёт слишком мягко. Это хорошо для солнечной или облачной погоды. Но если ты повторишь ту же процедуру во время дождя, это будет всё равно что нассать себе на лицо против ветра. Я понятно объясняю? — Доходчиво, — кивает Кихён, всё ещё неотрывно наблюдая за всеми показателями. Пока они снижаются в воздухе, Юнги не делает ничего из того, что можно было бы отнести к каким-то трюкам или особенным способностям. Однако спустя минуту они с выпущенными заранее шасси стремительно приближаются к мнимому аэропорту, и Юнги спокойно и без проблем сажает самолёт, спасая тем самым души тех, кому ещё только предстоит летать одним рейсом с Кихёном. — Твоя проблема в том, что из-за мягкой посадки коэффициент трения между шасси и поверхностью взлётно-посадочной полосы неизбежно уменьшается, и всякий раз, пытаясь нежно прикоснуться шинами к земле, ты неизбежно входил в буквально гидропланирование, отчего каждый раз и возникали все твои проблемы и однотипные неудачные приземления. Поэтому в дождливую погоду всегда с силой пикируй в бетон полосы. А ведь Юнги прав, это нереально простое и понятное объяснение того, что не было прописано ни в одном учебнике. Очень жаль, что в учебниках также нет простого и понятного объяснения, как не быть мудаком. Ему бы очень пригодилось в жизни. — Понял, спасибо, фея-крёстная, — улыбается ему Кихён и тут же получает в плечо кулаком. — Я тебе помог только потому, что мне было скучно ждать своей очереди на симулятор боинга, — фыркает тот, а потом вводит в бортовой компьютер новые параметры. — Но в качестве благодарности ты можешь отлетать свои оставшиеся десять минут вместе со мной, я планирую сегодня воспроизводить самые сложные условия для полётов. Если что, будем меняться штурвалом. Кихёну такая перспектива по душе. Новый знакомый не старается навязаться ему в лучшие друзья, но всего за пару минут общения уже перепрыгивает несколько ступенек на социальной лестнице. Он кивает, оставаясь на своём месте командира воздушного судна, разве что заглядывает в монитор на условия. — Меня устраивает, — коротко кивает он. И полёт сквозь сильнейшую песчаную бурю его тоже устраивает. Разумеется, только в режиме симулятора. — Единственное моё условие — никаких разговоров. Ни щебетаний любого рода, ни дурацких шуток, ни чересчур весёлого тона, когда мы будем падать, ни тем более никакого нытья, ни теорий о луне и её обитателях, ни даже о существенных недостатках в капиталистической теории из трудов Карла Маркса. Ничего, кроме полёта. — То же самое хотел попросить, — улыбается Кихён. Юнги неожиданно очень мило улыбается в ответ и подаёт правую ладонь. — Добро пожаловать на борт, капитан Ю. — Доложите погоду, пилот Мин, — пожимает ему руку Кихён, после чего без промедлений приводит программу полёта в действие. Возможно, ему как раз не хватает именно такого подхода и в личной жизни?