Меню для полуночников

Проблемы начинаются уже в воздухе, когда спустя четыре тысячи набранных метров диспетчер с аэропорта Гонолулу сообщает, что вулкан неожиданно извергается нетипичным для этого региона способом. — Хоть это и необычно, но по идее, вы улетите быстрее распространения тучи, вам не о чем беспокоиться, — поясняет диспетчер перед тем как отключиться. — Уровень ветра повысился до двенадцати метров в секунду, — говорит Кихён уже Хосоку, пока самолёт планомерно набирает высоту. — Продолжаем подниматься до эшелона триста сорок, — коротко отвечает тот, не отрываясь от приборов. — Есть. У Кихёна не так много информации, которой он может располагать и принимать решения в воздухе. Он читал о случаях, когда вулканический пепел может оказаться очень высоко в атмосфере, до пятнадцати тысяч метров. И ему не нравится то, что показывает его радар. — Облако не двигается, согласно метеорадару — сообщает он, непрерывно наблюдая за прибором. С одной стороны, лететь с подветренной стороны удобно и более безопасно даже с подобного рода природной угрозой. С другой стороны, если облако поднимется до их эшелона, то двигателям может быть очень несладко. — У меня двигается в нашу сторону. Неполадка? — хмурится Хосок, бросая взгляд на свой монитор. — Продолжаем штатный подъём, ориентируемся на мой метеорадар. — Продолжаем подъём, — подтверждает Кихён, на секунду поднимая взгляд в лобовое стекло: перед ним расстилается всё тот же привычный, немного захватывающий вид бесконечно чистого, голубого неба даже без намёка на опаснейшую вулканическую пыль. И может, Кихён — просто параноик и паникёр. Может, он просто слишком много отрабатывал подобных процедур на лётных тренажёрах. Может, они приняли единственное верное решение во всей этой ситуации и успели вылететь в самый последний момент перед тем, как станет слишком поздно? — Высота десять тысяч триста шестьдесят метров, — сообщает Кихён, наконец потягивая рычаг на себя. — Включаю автопилот. Хосок нажимает на кнопку, разрешающую отстегнуть ремни безопасности в салоне самолёта и облегчённо выдыхает, улыбаясь в сторону Кихёна. — Ну вот видишь, — говорит он на их родном языке. — Мы всё правильно сделали и вовремя покинули проблемную зону. Теперь до самой Японии остаётся только спокойно наблюдать за приборами. — Да, я рад, что всё обошлось, — улыбается Кихён, расстёгивая свой ремень безопасности. — Извини, что начал паниковать на пустом месте. — Всё в порядке, иногда лучше десять раз перестраховаться перед принятием решения. Даже хорошо, что ты способен на критическое мышление и не всегда беспрекословно подчиняешься словам капитана. Такие вот небольшие трения между командой только способствуют её укреплению. С этими словами Хосок вызывает свободного бортпроводника, а потом выходит из кабины в туалет. Кихён ненадолго закрывает глаза, вдыхая воздух глубоко в лёгкие, но в самый последний момент неловко закашливается, словно в горло попала большая пылинка с мерзковатым привкусом серы. Параноик. Нет здесь никакой серы в воздухе. — Всё хорошо? — участливо наклоняется к нему Дасом, едва касаясь рукой правого плеча. Кихён всё ещё надсадно кашляет так, что в глазах проступают слёзы, но показывает ей большой палец. — Забываю, насколько иногда на борту может быть сухой воздух, — выдавливает он из себя, сразу после того как ему становится легче, и недоумённо моргает на вид из лобового стекла: на такой высоте встретить тонкие серозные облака — большая редкость: в основном все влажные осадки скапливаются в более низких слоях атмосферы. Может, ещё и высотометр барахлит? — Гонолулу, приём, эмикс три двадцать семь, — тут же говорит он в микрофон, глазами быстро проверяя приборы. Пока что всё в штатном режиме, никаких проблем. — Доложите высоту полёта. — Эмикс три двадцать семь, Гонолулу центр слушает, — отзывается диспетчер спустя несколько секунд через довольно сильные радиопомехи. Очень нетипично, как для океана. — Вы занимаете эшелон триста сорок и двигаетесь в направлении о тэ эр один три. Всё правильно: значит, датчик высоты показывает верное значение. Значит, эти странные облака и являются признаком того, чего больше всего опасался Кихён всё это утро. Нос улавливает едва заметный, но уже очевидный неприятный серный запах дыма, и у него не остаётся никаких сомнений по поводу того, что именно окружает их борт на высоте десяти тысяч метров. — Вы же тоже чувствуете этот запах? — спрашивает у Дасом Кихён, но ответа так и не получает, потому что судно начинает сильно болтать из стороны в сторону. Он быстро, почти рефлекторно тянется к кнопке «пристегнуть ремни». — Занимайте свободное место! Быстро! Дважды Дасом повторять не нужно: она мгновенно садится позади Кихёна и тут же пристёгивается, когда в кабину врывается Хосок, без слов занимая своё кресло и фиксирует себя при помощи ремней безопасности. — Догнало облако. Выключить двигатели один и четыре! Кихён отрабатывал эту процедуру не один десяток раз. На тренажёре он способен протащить самолёт через любой тип облака, включая мелкий град и очень сильный ливень. Отключить двигатели с внешней стороны крыла — нормальная практика, ведь самолёт способен продолжать полёт даже на одной работающей турбине, но таким образом вулканическая смесь не будет залетать в горящие двигатели, плавиться и блокировать их нормальную работу. То есть, Хосок банально хочет обезопасить себя и пассажиров, дав себе на целых два шанса больше выжить, ведь крайние турбины гораздо более подвержены влиянию атмосферы. Облако на радаре разрастается всё больше и больше с чудовищной, слишком высокой скоростью. Так быть не должно, просто не должно. Они же успели улететь подальше от места извержения вулкана, почему, почему облако их догнало? — Проверка мощности передачи, — проговаривает Кихён стандартные фразы вслух, одновременно выключая необходимые тумблеры на панели управления. — Упор на рычаг. — Закрыт. — Рычаг старта. — Выключен. — Хорошо, — коротко отвечает Хосок и берёт в руки микрофон для связи с пассажирами. — Уважаемые пассажиры. На связи капитан рейса. На данный момент мы попали в зону небольшой турбулентности и делаем всё возможное, чтобы её покинуть максимально быстро. Причин переживать нет. — Капитан! — вдруг кричит Дасом со своего кресла, как только он прерывает связь. — Третий двигатель горит! Хосок поворачивается, выглядывая со своей стороны и громко чертыхается. — Второй двигатель тоже горит. Свяжись с диспетчером, я включаю первый и четвёртый. Кихён кивает, незамедлительно нажимая на нужную кнопку. Но он и слова произнести не успевает, как второй, а следом, буквально секунду спустя, третий двигатели сперва начинают работать на более высоких оборотах (и в голове Кихёна проносится одна простая мысль «помпаж»), а потом затухают. И за эту короткую минуту дело начинает набирать очень серьёзный оборот. — Мэйдэй! Мэйдэй! Мэйдэй! Рейс эмикс три двадцать семь! — кричит он в микрофон наушника, стараясь пробраться сквозь сильные радиопомехи. — У нас отказали два двигателя! Уровень полёта три четыре ноль. Нет ответа. Кихён ещё раз повторяет всё с самого начала и только в этот момент понимает, насколько у него трясётся свободная левая рука. Он не паникует, для паники нет времени. Просто реакция организма на сильный стресс, который даже и не чувствуется на уровне восприятия головного мозга. В голове только стоит инструкция о том, что нужно делать в чрезвычайных случаях, и больше ничего. Диспетчер отзывается только после третьего позывного, но его очень плохо слышно. — Гонолулу центр. Очень плохая связь. У вас какие-то проблемы? — Эмикс три двадцать семь. У нас отказали два двигателя! Повторяю, два двигателя отказали! Мы снижаемся на уровне три три ноль. — Двигатели не запускаются, — выдыхает Хосок слева, и это уже перерастает в ситуацию, которая даже в кошмарах появляется нечасто. — Эмикс три двадцать семь. У нас не работают все четыре двигателя! — сообщает Кихён диспетчеру таким спокойным и отстранённым голосом, словно это происходит не с ним, не здесь. — Мы снижаемся, уровень три два ноль. — Отказ четырёх двигателей, понял, — наконец отзывается диспетчер к огромному облегчению Кихёна. — Возвращайтесь в аэропорт Гонолулу, координаты пи эйч эн эл. Сигнал действительно прерывистый, но сообщение понятное. — Аэродинамические качества этого Боинга пятнадцать к одному, — выдыхает Кихён чуть погодя, хоть в этом нет особой необходимости — Хосок получше его знает такие вещи. Просто, если они не смогут выбраться из облака, комиссия сможет хотя бы верно смоделировать их катастрофу, чтобы она больше никогда не повторялась. — То есть, у нас ещё есть около двадцати минут и ста пятидесяти километров перед столкновением с водой. Продолжаю попытки завести двигатель. — Мы что-то сделали не так, — бормочет Хосок себе под нос, и эта фраза довольно здорово бьёт по защитным механизмам Кихёна. В его инструкции в голове капитан всегда прав, он всегда знает что делать, и у него есть целых несколько запасных планов, если что-то пойдёт не так. А не так сейчас абсолютно всё. Кихён прекрасно понимает, что своей паникой только усугубляет ситуацию, но ничего поделать не может. Всё рушится, они попали в облако из вулканического пепла, которое вообще не должно было их догнать, ни один из двигателей не запускается, хотя крайние должны были давно сработать как запасные. У Хосока должен был быть план действий, но он только растерянно ведёт теряющий высоту самолёт обратно в аэропорт вылета. Он тупо пялится на свою левую руку, на слегка потемневшую гравировку. Его Минхёк, его родной человек сейчас сидит на борту этого проклятого самолёта и может умереть только потому, что Кихён спасовал перед чрезвычайными обстоятельствами и вместо того, чтобы беспрестанно пытаться завести хотя бы один из двигателей, просто не был способен взять себя в руки. — Заводи двигатели, что ты сидишь! — слышит он голос Дасом откуда-то сзади, кажется, что между ними сейчас не расстояние вытянутой руки, а все те десять тысяч метров толщи воды. Голос глухой, далёкий, но очень сильный. Он вытягивает его на поверхность, как заботливая, но требовательная материнская рука, как улыбка Минхёка, ради которой Кихён способен на всё на свете. — Хорошо, начинаю перезапуск двигателей. Батареи включены. Краны кольцевания открыты. Тумблер запуска на месте. Давление горючего в норме. И двигатель не включается. Стандартная процедура перезапуска всех двигателей занимает три минуты. То есть, у Кихёна остаётся ещё девять попыток перед столкновением с водой. Но ничего не срабатывает. — Хорошо, начинаю перезапуск с самого начала. Батареи включены… Самолёт плавно разворачивается в руках Хосока, значение высоты полёта так же плавно снижается, и у Кихёна нет времени проводить полный протокол перезапуска двигателя. — Давай я помогу, — отзывается Дасом. — Батареи! — Есть! — Краны кольцевания! — Открыты… Им с Дасом вместе удаётся сократить протокол перезапуска до одной минуты, что значительно повышает шансы выжить. За исключением того, что ни один двигатель так и не подаёт признаков жизни. — Эмикс три двадцать семь, — оживает диспетчер. — Мы не можем найти вас на радаре, передайте сигнал бедствия через альфа семь семь ноль ноль. — Гонолулу центр, мы и так передаём сигнал бедствия через канал альфа семь семь ноль ноль, — выдыхает Кихён, а потом тихо выдыхает воздух через рот, глядя на датчики перед собой. — Капитан, у меня скорость триста двадцать узлов, это слишком много, я не могу перезапустить двигатели. — Понял, сейчас снижу, — так же спокойно и собранно отвечает Хосок. Просто удивительно, насколько один человек способен изменить настроение во всей кабине пилотов, насколько Хосок может влиять на психическое состояние Кихёна одной короткой фразой: он уверен, что тот так же внутри себя паникует, так же переживает и вообще боится высоты, так что сейчас наверняка переживает сюжеты своих худших кошмаров, но при этом остаётся таким же спокойным и собранным, словно они ведут самолёт на автопилоте и поменяют состав экипажа с минуты на минуту. Просто невероятно. Хосок медленно тянет нос самолёта вверх, а потом так же медленно опускает вниз, пытаясь варьировать скорость движения в необходимых пределах. Такое раскачивание расшатывает ещё сильнее и без того нестабильное состояние нервов, но это вынужденная мера. — Минхёк, надеюсь, у тебя там всё хорошо, — шепчет он тихонечко про себя и вновь пытается завести двигатели вместе с Дасом. Снова бестолку. Казалось бы, в такой ситуации не может быть ничего хуже, но минуту спустя над головами противно пищит предупреждающий датчик. Из-за того, что ни один двигатель на борту не работает, давление в салоне больше не нагнетается, и им всем грозит кислородное голодание. — Замечательно, — выдыхает Хосок перед собой и уже спустя секунду перед ними опускаются кислородные маски. Он оборачивается назад, но в этом нет необходимости: кабина пилотов рассчитана на двоих. У Дасом маски нет. — Я вернусь в салон и возьму портативную маску, — храбро говорит она, но Хосок её останавливает движением руки. — С масками невозможно работать в команде, снижаюсь до шести тысяч метров, — отвечает он, опуская нос самолёта. — Ходить по салону небезопасно. На такой высоте воздух намного плотнее, а значит, им управлять бортом будет в сто раз сложнее, но у них действительно отпадает необходимость надевать кислородные маски. Возможно, это решение приведёт их прямиком на морское дно, и они умрут на несколько минут раньше положенного. Возможно, такова их финальная судьба. Значит, у Кихёна нет другого выбора, кроме как безостановочно пытаться запустить двигатели. Снова и снова. Снова и снова, пока их час не настанет. — Если двигатели не заведутся, будем пытаться садиться на воду, — глухо говорит Хосок, пока Кихён и Дасом раз за разом пытаются перезапустить двигатели, ещё и ещё. На высоте пяти тысяч метров становится намного легче разговаривать, но шансы выжить сокращаются в геометрической прогрессии. — Ещё раз с самого начала, — приказывает Кихён, механически совершая одни и те же действия, пока его взгляд прикован только к показателю высоты. Всё меньше и меньше. Три тысячи метров над землёй — это мало, катастрофически мало. Странно только, что через лобовые стёкла так ничего и не видно, кроме молочно-белого дыма. Но ничего страшного, самолёты такого класса вполне в состоянии ориентироваться исключительно по приборам. Внезапно лампочка четвёртого, крайнего двигателя оживает, и в кабине раздаётся любимый, почти родной шум работающей турбины. — Двигатель четыре включился, — хором сообщают Кихён и Дасом. Он поворачивается к ней и хлопает по ладони. Это громадное облегчение, словно ты тонешь, но тебя внезапно подхватывает та самая рука и тянет обратно, наверх, к жизни. Возможно, они не разобьются о воду. Через короткую минуту, чихнув, запускается первый двигатель, и это лучшая новость за весь день. — Остаёмся на этой высоте, не хочу рисковать. До Гонолулу остаётся сто тринадцать километров, топлива должно хватить, — говорит Хосок вроде обычным, нейтральным тоном, но Кихён чувствует ту гору, ту тонну облегчения, которая с них сваливается в следующую секунду. Всё будет хорошо, они практически спасены. — Гонолулу центр, рейс эмикс три двадцать семь. Два двигателя снова работают, направляемся к аэропорту. На этот раз диспетчер понимает их сразу и с первого раза. Кихён улыбается и целует кольцо на левой руке, стараясь сделать вид, что не заметил ту короткую усмешку на лице Хосока. Ему всё равно. Они спасли жизни пассажиров, жизнь самого дорогого человека на Земле, свои собственные жизни. Всё хорошо, и кошмар уже почти закончился. Когда шасси плавно касается земли, а они с Хосоком аккуратно ведут самолёт по уже закрытой взлётно-посадочной полосе, Кихён наконец в полной мере осознаёт, насколько их, маленьких дурачков, пощадила стихия. Единственное, что он сейчас хочет — это просто схватить Минхёка и никогда не отпускать, никуда и никогда. И он улыбается, он широко улыбается.

•

Хоть это и очень сложно, почти нереально, Кихён всё же заставляет себя поставить работу в списке приоритетов выше личной жизни, и решает сперва разобраться со всеми причинами, почему они едва не погибли. Минхёк ответил на сообщение, а значит, он жив, и они ещё успеют друг с другом наговориться. — Я одного понять не могу, — говорит Хосок, осматривая внешний вид самолёта. Зрелище довольно сильное даже для тех, кто не особо знаком с авиацией: мелкой вулканической пылью стёрло краску с носа, крыльев и значительной части хвоста судна — их борт выглядит, как побитая дворняга в сравнении с племенным породистым псом. Неудивительно, что садиться им пришлось только при помощи автоматической глиссадной системы: лобовые стёкла зашлифованы так, что это видно даже снаружи. Позади абсолютно всех четырёх двигателей остались чёрные полосы, как после гигантского пожара. — Как мы вообще выжили? — подсказывает Кихён, но Хосок качает головой и показывает рукой на их сменный экипаж. — Почему мы не обратились к ним, а сидели и развлекались с двигателями с Дасом. У нас могло быть больше идей, как поступать в такой ситуации. Кихён встречается взглядом с Вону, долго смотрит ему в глаза и в итоге пожимает плечами, растерянно озираясь. — Знаешь, вообще из головы вылетело, что мы не одни на борту. Меня переклинило, только что я обязан перезапустить двигатели и максимально обезопасить всех пассажиров за плечами. — Плюс, мне кажется, связь между кабиной пилотов и остальным бортом была сломана, — добавляет Вону. — Потому что мы пытались до вас дозвониться и достучаться, но с вашей стороны была тишина. Только короткое сообщение от капитана на весь борт, что всё нормально. — Всё очень странно, — хмурится Хосок, похлопав спасительный двигатель номер четыре правой ладонью. Самолёту предстоит сменить краску, лобовые стёкла и двигатели, а затем провести полный осмотр на предмет мелких нарушений в работе электроники. Это всё займёт много времени, хотя, глядя на эти затянувшиеся чёрные тучи над головами, Кихён уверен: на Гавайях теперь им спешить некуда. Телефон в кармане Хосока оживает. Тот быстро берёт трубку с коротким «да» вместо приветствия. Кихён смотрит на него, пытается угадать по смене выражения лица, кто и зачем звонит, но тут не стоит быть ясновидящим, чтобы понять: если Хосок хмурится, коротко кивая на каждое слово, то их всех явно не по голове погладят за испорченный боинг семьсот сорок седьмой. — Дирекция желает устроить веб-митинг со всем рабочим экипажем одновременно, — пересказывает Хосок не слишком приятные новости. — В конференц-зале через двадцать минут. Там же будут инженеры от аэропорта и представители компании «Боинг». Готовьтесь побывать в аду. Кихён закрывает глаза и глубоко вздыхает. И у него очень плохое предчувствие.

•

— Ну, по крайней мере тебя не уволили, — осторожно говорит Минхёк, перебирая пальцами волосы Кихёна. Тот, лёжа на его коленях, поднимает взгляд и долго-долго смотрит ему в глаза. — Это нормально, что вас всех отстранили от полётов на время расследования. Нужно понять, что именно привело к инциденту, ты же не знаешь, это вы ошиблись, или техника дала сбой. Уже хорошо, что о вас побеспокоились и предоставили такой отпуск на неопределённый срок, ну что ты. — К инциденту привёл внезапный взрыв старого вулкана, — вздыхает Кихён, поворачиваясь так, чтобы носом уткнуться Минхёку в живот. — Из-за которого в воздух поднялось огромное количество пыли. Но всё равно, мы должны были вырваться домой раньше облака, почему… Нежные прикосновения к волосам успокаивают, умиротворяют. Кихён прекрасно понимает, что ему нужно только переждать несколько дней, пока не развиднеется, потом вернуться обратно домой и снова пройти через девять кругов ада расследования и допросов. А дома и стены помогают. Наверное. — Вот пройдёт расследование, и узнаешь, почему, — слышит он сверху и немного улыбается после прикосновения мягких губ к его затылку. — Я не был в кабине пилотов, но почти даже не переживал, потому что был уверен, что таким образом ты меня никогда не убьёшь. Кихён снова поднимает голову, на этот раз вопросительно заглядывая в глаза Минхёку, а тот усмехается, откидывая волосы со лба. — Ты слишком ответственный и правильный, чтобы вместе со мной убить ещё двести невинных человек. И почему-то мне кажется, что тебе больше принесёт удовольствие смотреть на то, как я буду страдать, а не погибать вместе. — А если не врать? — моргает Кихён, нахмурив брови. — Не строй из себя супермена, не может такого быть, что совсем не переживал, ты же прекрасно понимал, что мы чуть не разбились. Выражение лица Минхёка мрачнеет с каждым словом. В конце-концов уголки его губ не выдерживают, и он едва слышно всхлипывает, полностью растягиваясь на кровати. — Я чуть не умер сам, когда начали гореть двигатели, — наконец признаётся он, тяжело вздыхая. — Пассажиры вокруг сидели все тише воды, ниже травы, никто и звука не смог произнести. А когда турбины совсем отказали, и в салоне повисла звенящая тишина, вот тогда мы все и осознали, наверное, что нас ждёт через несколько минут. Кихён смотрит ему в глаза, стараясь найти те самые огонёчки оптимизма, тот самый былой задор, который видел буквально несколько минут назад, но сейчас Минхёк впервые на его памяти плачет. — Мы с проводниками уверяли пассажиров, что нет ничего страшного, мы просто попали в грозовое облако, но не думаю, что нам кто-то верил, мы все чувствовали запах дыма в салоне, хотя очага возгорания так и не нашли. Мы даже не знали, что это из-за вулкана, наверное, потому что хотели верить в лучшее… А потом… потом выпали кислородные маски, и мы поняли, что живыми скорее всего не выберемся. Тело Минхёка содрогается в рыданиях, он часто, прерывисто дышит, так что теперь уже Кихёну приходится его бережно обнимать, приговаривая, что всё позади. — И даже на волосок от гибели пассажиры продолжали совершать глупости в приступе паники. Безумные мамы надевали сначала спасательные жилеты и маски на собственных детей, хотя мы столько раз предупреждали, что должно быть наоборот. Некоторые даже заранее надували жилеты, хотя это же совсем неправильно… — Почему? — глупо спрашивает Кихён, всё так же внимательно глядя в покрасневшие от слёз глаза Минхёка. У него и самого глаза сейчас на мокром месте. Как ни странно, вопрос действует немного отрезвляюще. Минхёк несколько раз моргает, всхлипнув напоследок, но чуть-чуть успокаивается. — Потому что если борт начнёт заливать вода, то из-за надутого жилета они не смогут вынырнуть, и останутся внутри под самим потолком, — поясняет он, икнув на последнем слове. — Честно, когда мы падали, у меня в голове вообще не было никаких мыслей. Мне было страшно, но при этом я с улыбкой всех убеждал, что всё хорошо, экипаж делает всё возможное, чтобы мы остались в живых. Наверное, это какой-то особый психологический приём. Он криво улыбается, но сейчас его лицо выглядит как никогда умиротворённым. Даже после срыва Минхёк красивый. Даже если позволил себе единственный раз в жизни заплакать. — Так и случилось же! Двигатели в конце концов заработали, и я клянусь, это был мой второй лучший момент в жизни, — отвечает он уже почти прекратив всхлипывать. В этот момент Кихён наконец осознаёт, насколько им нужно было выговориться. Они спасли жизни, вытащили самолёт из лап стихии в последние секунды. Возможно, конечно, это произошло по собственной глупости, но сейчас это совершенно неважно. Ничего больше в мире не имеет значения. — А какой тогда первый? — тихо спрашивает он, кончиками пальцев стирая слёзы Минхёка со щёк. Он не отвечает, только нежно поглаживает Кихёна по спине, отчего общая тревожность немного слабеет, тускнеет. Рядом с Минхёком ему кажется, он бы смог пережить временный рабочий бан, особенно учитывая то, что они пережили эту катастрофу вдвоём. — Кстати, ты заметил, как за наши с тобой полгода вместе стал более тактильным? — неожиданно спрашивает он и действительно застаёт Кихёна врасплох. — И правда, — тихо отвечает он, осознавая, что сейчас вообще-то лежит на Минхёке, трогает его и даже получает некоторое утешение от прикосновений к собственной коже. Что удивительно, это не вызывает возмущения в душе Кихёна — наоборот. Поддерживать тактильный контакт с Минхёком на его уровне кажется ему правильным, чертовски правильным. Особенно в ситуациях вроде этой, когда кажется, что абсолютно всё сейчас против них двоих.