Меню для полуночников

Бесконечная вереница допросов продолжается уже в родном городе. Меняются инспекторы, их тон, места допросов, но вопросы остаются всё те же. Миллион и ещё один одинаковых, простых вопросов. На некоторые Кихён отвечает без запинки, некоторые приходится постоянно обдумывать, чтобы потом его слова не обернулись против него же самого. На добрую половину вопросов у Кихёна ответов нет, но инспекторам плевать. Для их протокола нужно, просто необходимо знать каждую мелкую деталь, каждый неверный шаг, который они допустили во время инцидента, каждую зацепочку, что может привести к желаемому ответу на ключевой вопрос. Проблема лишь в том, что даже при всём своём искреннем рвении помочь расследованию, зацепки сами по себе не находятся, а от очередного, миллион тысячного вопроса, маленькие клеммы в голове начинают потихоньку перегорать, и Кихён теперь даже не уверен в том, что он знает на самом деле. Это давление следователей и их комиссий душит даже хуже сильной декомпрессии на тренажёрах. От бесконечной череды вопросов и просьб рассказать всё как было на самом деле (словно они думают, что в кабине пилотов можно что-нибудь утаить) уже тошнит. От беспрерывного нахождения в четырёх стенах маленькой, закрытой квартиры в одиночестве уже тошнит. «Мне переставили расписание» «Буду дома в субботу» Кихён безучастно читает сообщения от Минхёка и касается пальцем иконки календаря в своём телефоне. Хоть он и не сообщил причину, здесь и ребёнок поймёт, почему после их инцидента весь персонал завалили рабочими часами, а в частности и самого Минхёка, который просто оказался заложником неудачных обстоятельств и, по идее, сам нуждается в хорошей психологической разгрузке. «Извини» Если бы Кихён мог изобрести машину времени, если бы смог убедить Хосока вылететь на пару часов раньше или не вылетать в этот злополучный день вообще, то никто бы и не пострадал. Их бы не отстранили от рейсов и всё было бы по-прежнему хорошо. Если бы он мог сейчас думать не только в сослагательном наклонении… Суббота выпадает на следующий день после дня его рождения. Он не планировал его отмечать, но Кихёну очень хотелось провести хотя бы его не в одиночестве. Хотя бы с одной живой душой. Пока он лежит один на кровати, единственное, что он видит — окрашенную кремовой краской стену с маленькой, почти микроскопической трещинкой ближе к углу. «Это ты извини, что не смогу быть дома на твой др» «Я постараюсь что-нибудь придумать, хорошо?» Он видит в ней отражение себя: разочарование родителей, пустые ожидания и мечту, которую он больше не в состоянии воплотить. Он видит в ней коллапс. Он видит полную остановку маленьких внутренних моторчиков, что наполняли его прежнюю жизнь хоть каким-то смыслом. «Не переживай, если что, я Хосока позову, он же тоже» Кихёну не хватает духу закончить сообщение, поэтому он удаляет последние три слова и ставит вместо них смайлик с солнышком. Минхёку предстоит очень много работать из-за него, так что ныть и напрягать его, пока тот и без того находится в трудном положении, Кихёну кажется настоящим преступлением. Проблема в том, что линии на руках не лгут, и небо для него действительно как воздух. Проблема в том, что сейчас Кихён задыхается.

•

Этот день не должен был стать ярче или красочнее, только потому что некоторое время назад один плод в утробе матери решил, что ему пора появляться на свет. В этом нет ничего необычного — всё человечество на Земле произошло по одинаковому механизму. У Кихёна нет причин скучать по Минхёку ещё сильнее, чем обычно, только потому, что в конце ноября ему станет официально на один год больше. Но всё же он скучает. Он смотрит на телефон, где обнуляются цифры и чувствует, как сильно его тянет в сон. Больше не будет дурацких звонков в полночь от Чжухона, потому что они уже выросли из этого возраста. Потому что у Чжухона теперь есть серьёзная и важная работа, тогда как Кихён просто бесполезный кусок мяса, который даже летать не умеет, не натворив проблем всем окружающим. Он просто ничего не умеет делать, не стоило даже питать ложных надежд и подаваться в такую ответственную сферу занятости. В затылке сильно отзывается глухой болью, словно удар кувалдой, так что спокойно уснуть без мыслей в голове тоже не получается. Через несколько минут телефон оживает и немного вибрирует. Сообщение со скрытого номера. «Хочешь знать, что вытворяет твой хахаль, пока ты ждёшь его дома?» — Летит где-то над Индийским океаном, что там знать, — хмыкает Кихён в ответ и уже собирается заблокировать экран телефона, как приходит ещё одно сообщение. «Думаешь, он сейчас обслуживает рейс в Мадагаскар?» «Ха-ха» И через секунду в телефоне появляется довольно сильно размытая фотография, явно сделанная в полутьме. Возможно даже только что. В ней только отчётливо видно светлую макушку Минхёка с тёмными корнями и ещё кого-то, совсем непонятно кого. Не нужно быть гением, чтобы сообразить, чем они вдвоём занимаются в странной и даже несколько провокационной позе. Глаза Кихёна наливаются кровью. «Вот тебе адрес, советую поторопиться, если хочешь застать их на месте. И не забудь взять с собой нож» Следом к нему летит сообщение с подробным адресом (где-то не слишком далеко от него) и код от двери. Кихён даже не задумывается, кто такой этот таинственный доброжелатель, но тут же воспринимает его совет всерьёз и хватает с собой свой любимый кухонный нож. Сейчас, пока он отстранён от всех рейсов, уже плевать что случится, если это не окажется глупой шуткой. Ему сложно далась потеря работы. Предательство самого близкого в мире человека теперь кажется ударом намного больнее, чем он только мог представить. Поэтому Кихён не думает. Он просто заказывает такси через приложение, просто надевает ботинки и пальто поверх домашней одежды и просто едет по указанному адресу, сжимая в руке нож так, что таксист даже не рискует с ним заговаривать. Они приезжают в красивый район высоких и аккуратных новостроек. Кихён как-то по секрету признался Минхёку, что, возможно, хотел бы переселиться в подобный жилой комплекс: он и к аэропорту ближе, и жить в нём было бы намного приятнее. Кто бы мог подумать, что тот решит выбрать уютное гнёздышко для морального разложения именно в таком месте? Ах, какая ирония судьбы! Усмехаясь про себя, Кихён уверенно находит нужный вход в здание, уверенно просчитывает в голове необходимый этаж и так же уверенно подходит к необходимой двери. Проблемы начинаются у кодового замка. Кихён не уверен, что имеет хоть какое-нибудь право врываться в чужое личное пространство и творить там безумный кровавый карнавал. Это не его дом, хоть и его вторая половинка. Может, ему стоит подождать здесь, пока один из ненасытных любовников захочет выйти наружу? Нет, глупости. Что, если они там устроили секс-марафон прямо до самой субботы, так горячо обещанной Минхёком? Нужно действовать быстро и решительно. Нужно обрывать все токсичные отношения на корню, а не стоять в стороне и тихонько искать новые причины для ненависти к самому себе. — Так… Ноль семь ноль два, ввести… — проговаривает он про себя и чуть подпрыгивает, когда дверной механизм срабатывает и открывает доступ в тёмный, пустой коридор. И Кихён ещё раз благодарит неизвестного советчика, предложившего взять с собой нож, за дальновидность. Но теперь, не потому что он готов резать и метать всё вокруг, подобно выжившему из ума маньяку из фильмов ужасов. Ему чертовски страшно находиться в абсолютно пустом тёмном помещении посреди ночи одному. Ведь советчик тот мог оказаться просто ловушкой для такого доверчивого ревнивого дурачка как Кихён. И скорее всего, так и произошло. В квартире стоит кромешная тьма кроме одной комнаты, из которой видно только слабый мерцающий огонёк. Скорее всего, свеча, или ещё что-нибудь такое. Скорее всего, этот маньяк, ревностно следящий за жизнью Кихёна, хочет убить его во имя странного религиозного обряда какого-то неведомого культа. И только в голове проносится шальная мысль, что убежать прямо сейчас было бы замечательной идеей, как он слышит из той же пустой комнаты хрипловатое пение. До боли знакомое хрипловатое пение. — С днём рождения тебя… Кихён решительно заходит в освещённую комнату с ножом наперевес и буквально кричит, замечая на полу в самом центре маленький торт, две свечи с цифрами и Минхёка, обнимающего длинную мягкую игрушку, при этом покачиваясь из стороны в сторону. — С днём рождения, милый Кихён! С днём рождения тебя! О, классно, что ты всё же захватил нож, потому что пластиковыми разрезать тортик было бы немножко неудобно. Давай, заходи! — Ты знаешь, куда я сейчас засуну тебе этот проклятый нож? — выдыхает Кихён, когда паника отступает и, наконец, приходит понимание, что сейчас происходит. — Пранкер хренов. — Давай в самый тортик, хорошо? Протыкать мою жалкую тушку не очень полезно для твоей дальнейшей карьеры. И хоть только что его накрывало чистой, безудержной яростью, сменившейся на первобытный страх, сейчас Кихён рад, он так рад, что ничего из того, что он успел себе напридумывать, не соответствует действительности. Но желание сделать из Минхёка овощной салатик никуда не исчезает, как ни крути. — Загадай желание и задуй свечи, — продолжает тот, указывая игрушкой на торт. Удивительно, как он ещё ничего не запачкал со своим бесконечным энтузиазмом. — А потом я отвечу на все накопившиеся вопросы. Желаний у Кихёна сейчас очень много, в основном, конечно, сфокусированных на обманщике Минхёке и разнообразных способах сокрытия убийства. Он глубоко вдыхает, выдыхает, а потом всё же подходит ближе к торту, садится на пол и задувает свечи, загадывая то, в чём он сейчас действительно нуждается больше воздуха. — Ура! — хлопает в ладоши Минхёк. Он включает фонарик на телефоне и вскакивает с места, всё так же сжимая игрушку в руках. Через пару секунд свет в тёмном, странном помещении включается, и перед взором Кихёна предстаёт абсолютно пустая комната с белыми стенами и стильным ламинатом под дуб. — С днём рождения, солнце моё. Вот тебе презент, чтобы тебе не было одиноко отлёживать бока, пока я буду в командировках. В свете маленьких ламп оказывается, что игрушка, к которой Кихён в том ужасном освещении и приревновал Минхёка — это просто огромная плюшевая такса во весь рост. Такую и правда будет очень удобно обнимать во сне, так что пока у Кихёна на один вопрос меньше. Он осторожно поглаживает голову собаки так, словно она живая и может укусить от неосторожного обращения, и поднимает вопросительный взгляд обратно. — Задавай! — перехватывает его мысль Минхёк, с готовностью кивая несколько раз головой. — Отвечу абсолютно на все твои вопросы, даже на самые глупые. — Давай по порядку, — выдыхает Кихён, нежно прижимая игрушку к щекам. Он всё так же сидит на полу у своего тортика и теперь размышляет, вонзить ли ему нож по самый последний корж сейчас, или подождать до утра? — Почему ты вообще здесь, а не в рейсе? И почему ты в форме? — Поменялся. Теперь придётся немного больше отработать на следующей неделе, зато сегодня я полностью твой. Только с рейса, сразу же сюда, чемодан мой стоит в соседней комнате. Минхёк присаживается рядом с Кихёном, вытягивает пачку бумажных салфеток и кивает на торт. Ну ладно, значит сейчас. Он быстро отрезает два небольших кусочка себе и Минхёку и продолжает сразу же, как только пережёвывает первый кусочек восхитительно нежного шоколадного бисквита с маленькими капельками растопленного шоколада между ними. — Ладно. Но почему здесь? Что это вообще за место? — Это… — Минхёк внезапно краснеет, отводя взгляд в пустой верхний угол. — Я вообще хотел тебе этот сюрприз показать к новому году, когда закончил бы с мебелью и прочим, но чувствую, что сейчас это куда важнее и уместнее. — Не томи, — щурится Кихён. Он уже подозревает, что код на замке был подобран неслучайно. И пранк этот тоже совсем не случаен. И вообще, ему иногда стоит вытаскивать голову из собственной задницы и осматриваться по сторонам хотя бы чуточку. — Короче, я много лет копил и жил в комнате у бабки, а потом и у тебя вообще бесплатно, не потому что я жмот, а потому что хотел насобирать денег как можно скорее. Теперь мы будем с тобой здесь вместе жить! И, если ты дашь мне свои документы, то сможешь стать полноценным совладельцем. Если захочешь, конечно… Это… Мило. И ошеломительно. Даже слишком. Кихён ожидал услышать любое объяснение, любую странную дичь, к которой уже привык за всё то время, что провёл с Минхёком. Любое, кроме такого простого и логичного. — Когда ты успел всё провернуть? Я даже не заметил, что ты что-то мутишь! — Да ладно! — поворачивается он обратно к Кихёну с широко раскрытыми глазами. — Я думал, ты меня уже давно спалил, ты же умный парень! И особенно близок ты был в отеле, когда начал внезапно листать мою телефонную книгу, а там же был номер агента по недвижимости. Я думал, что я там умру на месте! — Шпион, — улыбается Кихён и тянется ближе к Минхёку, как только заканчивает с тортом, чтобы нежно его поцеловать (и убрать эти шоколадные крошки с уголков его губ). Удивительно, он даже не хочет злиться и ругаться на своего непутёвого, немножко отбитого, но очень любимого человека. Тем более, когда оказывается, что он делает настолько много ради него самого. Кихён никогда не заслуживал Минхёка. — Проведёшь экскурсию по твоим новым апартаментам? — Нашим новым апартаментам, — поправляет его Минхёк и смешно несколько раз кивает. — Так как ты дома торчишь целыми днями, то доверю тебе дизайн и всё такое. У тебя будет достаточно много места, чтобы дать волю фантазии и художественному вкусу, тут целых три комнаты и кухня, размером с аэродром. — Ой, вот только не надо сейчас об аэродромах, окей? — смеётся Кихён, падая головой на грудь Минхёку. Когда он ложился спать пару часов назад, он и подумать не мог, насколько классным окажется его очередной день рождения. И это же только начало. Начало его новой, ещё более интересной и осмысленной жизни. — Я тебя люблю, Кихён, — вдруг говорит Минхёк, и его голос отражается небольшим эхом от пустых стен новой квартиры. — Я тоже тебя люблю, Минхёк, — отвечает он, наслаждаясь тонкой, тихой музыкой его собственного голоса, помноженного на голые стены, и нежным, чуть влажноватым поцелуем в висок. Он находит своё счастье в маленьких, крохотных моментах. Таких как шоколадная начинка в торте, маленькие лампочки в потолке, короткие, мягкие прикосновения кончиков пальцев Минхёка к его коже. Солнце всегда появляется на небесах. Даже после самого сильного урагана.

•

Иногда цифра в идентификационной карте обязывает совершать взрослые поступки, такие как стирка, готовка, продление страхового полиса, плата налогов и многие, многие прочие. В такие моменты очень легко почувствовать себя бесконечно старым человеком и с завистью смотреть на детишек в милой школьной форме, которые ещё совсем не знают эту обратную сторону медали взрослой жизни и беззаботно проводят свои последние счастливые деньки юности. Иногда цифра в карте обязывает тебя соблюдать определённую модель поведения в обществе, обязывает соответствовать определённому статусу, вкусам, взглядам на жизнь. А иногда цифра в этом треклятом удостоверении личности значит только цифру, и тебе кажется, что ни ты, ни все твои друзья никогда не выйдете из вечного детства, играющего в заднице с задором маленького механического зайчика из рекламы батареек. Именно об этом думает Кихён, с улыбкой рассматривая в одной популярной социальной сети дурацкие фотографии своего немного прыщавого, круглого лица в больших нелепых очках и сладкие слова любви от самого большого идиота на земле после Минхёка. «Придурок, умри, пожалуйста» Для усиления эффекта он добавляет ещё несколько пышущих яростью смайликов. Но правда в том, что он не злится. Всё нормально. Они с Минхёком устроили Чжухону традиционный мини-приступ, тот отомстил и где-то откопал старые школьные фотографии Кихёна. Разве не из этого состоит нормальная человеческая дружба? Он поворачивается на другой бок, закинув ногу на спящего Минхёка, как телефон снова оживает. На этот раз мама. «Ты сейчас где? Не хочешь приехать в гости?» После того, как Кихён совершил совсем не взрослый поступок и бросил частный университет, который оплачивался его родителями, отец не слишком охотно выходит с ним на контакт. Он всё понимает и даже не злится — любой бы на его месте объявил Кихёна самым главным разочарованием жизни. Ему очень жаль, что отношения складываются именно таким образом, но давить на мать и требовать от неё внимания он тоже не может. Ей ещё с ним жить, в отличие от самого Кихёна. Поэтому поздравления в ранние девять утра и даже приглашение в отчий дом он воспринимает с большой улыбкой. Хоть сегодняшний день ничем не отличается от любого другого дня в году, где-то совсем глубоко, в самом потаённом уголке сердечка, маленький ребёнок Ю Кихён с упоением задувает свечи на шоколадном торте со сладкой начинкой, прыгает от счастья после сообщения от мамы и с самым настоящим детским восторгом ласково обнимает огромную плюшевую таксу. Может, сегодняшний день для большинства населения планеты ничем не отличается от любого другого, но для Кихёна — это самый настоящий день исполнения желаний. — Я поеду к родителям в гости, вернусь часа через четыре, — тихонько говорит он сладко спящему Минхёку, уткнувшемуся лицом в подушку. Тот коротко мычит и накрывается с головой, что можно интерпретировать как «делай что хочешь, только не трогай до полудня». Это хорошо, значит, у него есть немного времени на себя. По дороге он долго смотрит на своё кольцо на руке. Хоть он и уверял Минхёка, что совсем его не стыдится, тем более, не стыдится он и отношений между ними, Кихён всё же снимает кольцо, положив в футляр для очков, чтобы не потерять. Не нужно его семье знать об этом, не сейчас, не сегодня. На руке стыдливо остаётся вмятина, которая буквально кричит о том, какой Кихён обманщик, но он старается спрятать руку в карман и больше о ней не думать. Может быть, никто ничего и не заметит. К его большому удивлению, дома оказываются и мама, и папа. В прошлый раз, когда он был здесь с Минхёком, отец сбежал от всеобщего веселья довольно быстро, так что у них не было даже шансов поговорить и хотя бы как-то сгладить тот молчаливый конфликт, который длится уже много лет. Кихён особо и не настаивал, но всё же неприятный осадок с того дня на душе остался, поэтому сегодняшнее приглашение от матери он принимает с некоторым сомнением и маленькой надеждой в душе, что, может быть, хотя бы сегодня у него получится наладить отношения между ним и отцом. — Я приготовила тебе только то, что ты любишь, — приговаривает мама, усаживая Кихёна за большой, просторный стол, и мечет на стол маленькие тарелочки с разнообразными блюдами и закусками. — Ты там хорошо кушаешь в самолёте? — Мама, я не каждый день провожу в самолёте, — улыбается он, вытаскивая из маленького чехольчика собственные металлические палочки, подписанные его же рукой в далёком детстве. Очень странно, но приятно осознавать, что спустя такое количество лет их до сих пор не выбросили. Странно осознавать, что тебя всё ещё не выбросили из родного дома. — И я хорошо кушаю, я могу себе приготовить что-нибудь простое, но полезное. — Тебе твой сосед готовит покушать? — спрашивает она с улыбкой. Кихён немного дёргается на месте, а потом широко улыбается, часто-часто замахав палочками в воздухе. Вмятина на коже после кольца хоть немного разгладилась, но всё же ещё видна, словно уличая его в бессовестной лжи. Кихён ненавидит компромиссы, но это была вынужденная мера. — Нет, он даже рамён приготовить неспособен. Но иногда заказывает на нас двоих доставку еды. — Тогда я вам положу немножечко с собой, как раз недавно купила одноразовые судочки для еды, — отвечает мама, продолжая метаться по кухне, хоть уже давно закончила сервировать стол. — Присядь на несколько минут, — слышит он низкий, чуть хрипловатый голос отца и тут же давится маленьким кусочком кимчи, который явно решил пойти не в то горло. Он откашливается, пытаясь одновременно поклониться отцу и освободить дыхательный путь, и чувствует осторожные похлопывания по спине. Из курсов по технике безопасности, которые он обязан проходить каждые несколько месяцев Кихён уже давно усвоил, что такие хлопки совсем не помогают в подобных ситуациях, даже наоборот, сильно вредят, но возразить ничего не может из-за сильнейших спазмов в горле. Наконец, спустя несколько длинных как вечность мгновений он выкашливает злополучный кусочек обратно и поднимает голову на отца: с раскрасневшимся лицом и слезами на глазах он явно не выглядит как абсолютно счастливый человек, так что, скорее всего, даже сегодняшний волшебный день не сможет залатать все эти жуткие дыры в их отношениях, которые они наставили из-за собственной упрямости. — Я забыла купить молока, сейчас прибегу, — сообщает мама тихим голосом и быстро покидает комнату, оставляя Кихёна наедине с едой и хмурым отцом. Наверное, она хочет поступить как лучше. Наверное, она тоже хочет, чтобы они наконец наладили отношения между собой. Проблема только в том, что у Кихёна слабо развиты навыки дипломатии. Он не знает, с какого угла нужно зайти, что сказать, как себя повести, чтобы одержать стратегическую победу на поле противника. Да и разве его отца можно считать противником? Кихён молча сидит, опустив глаза, и ждёт, ждёт, ждёт. Отец тоже особо не спешит сделать шаг навстречу, но спустя несколько секунд неловкого молчания тяжело поднимается и уходит в другую комнату. Наверное, он опять испортил все попытки наладить отношения. Наверное, нужно будет сильнее постараться в следующий раз. Если он вообще наступит. Однако Кихён даже не успевает додумать мысль, как отец возвращается обратно, сжимая в руках маленький стеклянный графин и две стопки. Без лишних слов он ставит одну из них перед Кихёном и наливает по самый верх. — Выпьешь с отцом за своё здоровье? — снова раздаётся его тяжёлый голос, и Кихён не выдерживает. Он берёт стопку двумя руками и поднимает голову, встретившись ним взглядом. Очень странно, но тот свирепый взгляд, та открытая угроза и беззвучная агрессия, которая всегда плясала в его тёмных глазах, которая всегда пугала Кихёна до ужаса и не давала даже шанса помириться после его дерзкого поступка, куда-то исчезла. На Кихёна смотрит он же, только на несколько лет старше, на несколько лет опытнее. Сколько бы он не бежал от собственного отца, от проблем с ним, сколько бы он не пытался оттянуть момент истины, Кихён не понимал, что отец, как его тень, от неё особо не скроешься. — Выпьем, — отвечает он несвойственным ему в обычной жизни командным тоном, который он использует только в кабине пилотов. Использовал раньше, если быть честным самим с собой. Они пьют молча, быстро и не глядя друг на друга. Алкоголь почти не чувствуется, разве что только отдаётся небольшой горечью на кончике языка, но Кихён быстро закусывает его кружочком острой маринованой редьки. Отец поступает точно так же. Между ними снова повисает неприятная, тягучая пауза из недосказанности, недопонимания и ещё полутысяч разнообразных «не», из которых они построили по высокой стене между ними двумя. Заложниками которой они оба стали. — Так ты… Летаешь? — неловко начинает отец, словно осторожно прикасается к стене, гладит её кончиками пальцев, но иногда даже такого незначительного движения достаточно, чтобы полностью привести механизм в движение. Кихён решает сделать шаг навстречу, хоть это в данный момент и не совсем правда. — Да, папа. Летаю, — медленно отвечает он, тщательно подбирая слова, и едва не спотыкается о чересчур нежное «папа», сказанное по отношению к человеку, который не смог простить и поддержать в нужный момент. — Посетил уже много стран, увидел немножко мир. И чуть не убил пару сотен человек вместе с собой из-за ошибки, которую допустил сам не зная где. — Хорошо, — отвечает отец, и беседа опять умирает, как искорка, так и не разгоревшаяся в пламя. Кихён уже начинает жалеть, что вообще принял это приглашение от матери, что снова испортил себе и ему настроение, что зря полез в эти дипломатические игры, не зная особо правил, как всего одно слово, одно единственное слово заставляет его снова поднять голову, взглянуть в глаза отцу и, возможно, нанести первый серьёзный удар по стене между ними. — Нравится? Нравится ли ему его профессия? Нравится ли ему срываться в любое время суток в аэропорт, проводить несколько напряженных и ответственных часов в небе, а потом отсыпаться, только чтобы снова почувствовать этот кайф, это благословенное чувство свободы, чувство пьянящего свежего воздуха в лёгких? Нравится ли ему рисковать собой, своим временем, своим здоровьем ради безопасности пассажиров? — Ещё как нравится, — отвечает он, стараясь не придавать оттенку голоса того особенного, трепетного отношения к делу, которому посвятил много времени, ради которого пожертвовал благополучием в отношениях с отцом. Кихён боится, что это разозлит, воздвигнет очередную бессмысленную стену и сведёт на нет все эти жалкие попытки игры в дипломатию. Кихён боится показать своё восхищение собственной профессией, которую практически потерял из-за собственной глупости, чтобы не сделать мучительно больно. Папа хотел наследника, папа хотел рационального, умного и хладнокровного управляющего его маленькой империи, а выросло непонятно что. Сплошные убытки и потраченные нервы. Кихён прекрасно понимает все его обиды, но поделать ничего не может. В его голове так и не складывается план, как снова завоевать любовь собственного родителя после фундаментального разочарования. У него нет ни малейшей идеи, что случится, даже если они чудом разрушат свою рукотворную стену и посмотрят друг на друга новыми глазами. Глазами настоящего отца и сына. — Я вижу, — отвечает он, и сердце Кихёна останавливается на несколько мгновений. — Отвезёшь нас с матерью куда-нибудь на старости лет? Улыбкой отца можно осветить весь большой мегаполис и несколько населённых пунктов на периферии. Уголки его глаз смягчаются, появляются маленькие морщинки. Удивительно, как быстро летит время: лицо, которое всегда стоит перед глазами Кихёна, стоит упомянуть его родителя, строгое, нахмуренное, но молодое. Сейчас же Кихён видит, насколько он постарел, как время наложило свой отпечаток на эту картинку. Слёзы сами выступают на его лице, против воли. Ещё когда ему было шесть лет, Кихён пообещал, что больше никогда не заплачет при папе, чтобы его не разочаровывать, но он не может ничего с собой поделать: груз разрушающейся между ними стены слишком велик. — Конечно, — шепчет Кихён, обнимая его так крепко, как только может. — Конечно, папа. Как только ты захочешь, и куда захочешь. Тело сотрясается в рыданиях, но никто из них не против. Восстанавливать отношения всегда намного сложнее, чем их разрушать. Пусть даже отец и не высказал Кихёну вербально своего одобрения или презрения, эти спокойные, нежные поглаживания по спине говорят намного больше, чем тот может передать. Ради того, чтобы увидеть правду, иногда достаточно просто раскрыть глаза немного пошире.