Синий лед

Лагерь поставили прямо там, на склоне. И почти сразу принялись искать дверь – едва выставив дозорных и разведя костер. Бильбо не чувствовал себя таким чужим очень давно, едва ли не с тех пор, как они покинули Шир. Тогда он и по именам-то еще не всех выучил, они сливались для него в галдящую толпу, а он впервые прочитал контракт дальше пункта про испепеление и осознал, на что подписался. Было горько и одиноко, хотелось домой, только отступать – уже некуда. С тех пор они все успели стать его товарищами, а Торин… даже наедине с собой Бильбо не решался определить, кем для него стал Торин. Своим. Родным. Дорогим. Как еще сказать, он не знал, да и не хотел знать, по правде говоря, а сейчас все стало сложнее. Гномы будто забыли о нем. Нет, Бильбо их понимал – они стояли на пороге дома, который десятки лет не видели и считали потерянным, они должны были делить эти мгновения друг с другом. Не с ним. Но все же было неуютно слушать, как они шепчутся, слышать кхуздул в обрывках разговоров, видеть, как они смолкают, когда он рядом. И неуютнее всего было видеть, как отдаляется от него Торин. Они почти не разговаривали – времени не было. Торин чаще других уходил с группами на поиски двери, почти не спал и не ел. Стоило Бильбо оказаться рядом – невзначай ли, нарочно ли, – как Торин хмурился и отходил подальше. Он даже курить отходил куда-то, не позволяя Бильбо устроиться рядом. От Торина он, пожалуй, ждал другого. Не молчания. Ему порой хотелось подойти и спросить: я что, сделал что-то не так? Нарушил что-то из ваших гномьих правил и традиций? Но он понимал, что ни к чему эти расспросы не привели бы, – и тоже молчал. И продолжал искать вместе со всеми, взбираясь на камни, пролезая в расщелины, куда ни один гном пробраться бы не мог, – целыми днями, лишь бы поменьше думать о том, что с каждым днем времени у них все меньше, а Торин отчего-то знать его не хочет. Ночами становилось только хуже. Ветра здесь дули такие, что палатки чуть не улетали, одеяла и плащи не особенно спасали, и Бильбо постоянно мерз. Когда же ему удавалось заснуть, начинались кошмары – то морская волна в полнеба, взлетающая над головой, то сияющий меч, который снова и снова пронзал ему грудь, то острое, до жути пронзительное чувство тоски по Господину, Который не вернется более, – во сне Бильбо знал имя и клялся им, но с утра не мог припомнить. Ему казалось, что они побеспокоили покой мертвых, что все эти сны неспроста – те, кто умер в Горе, не ушли просто так, да и их теперь просто так не отпустят. После того, как во сне он тонул, захлебываясь, в мутной бешеной воде, Бильбо решил, что снова засыпать ему не хочется совершенно. Грудь все еще горела, будто изнутри что-то раздирало; судорожно вдыхая ночную сырость, он выпутался из кучи одеял и каких-то конечностей Фили, который, видимо, для тепла подобрался ночью поближе, и пошел побродить. Недалеко, вокруг лагеря. Небо было ясное, звезды казались огромными и висели близко-близко. Некоторые созвездия Бильбо не узнавал, некоторые уползли к горизонту, и глядя в знакомое и одновременно чужое небо, Бильбо остро осознал, как же далеко он сейчас от дома. Шир остался где-то там, за Лихолесьем, за Андуином, за цепочкой Мглистых гор – их отсюда уже и не видно, за пустошами и лесами… Много-много недель пути. Он убежал, все бросив, даже дверь не запер, и дома наверняка невероятно грязно, и протопить камин некому… А День Дурина – завтра. Карту они безнадежно утратили – так она и сгинула где-то в бесчисленных бумагах короля Трандуила. Но сказанное Бильбо помнил: когда солнце встретится с последней осенней луной. На закате. Еще почти сутки. Последние – но сутки. Выбравшись на открытое место, Бильбо огляделся. В звездном свете все смотрелось иначе – призрачным, будто нездешним – похоже на то, как менялся мир, когда он надевал кольцо. Ему почему-то захотелось сделать это снова, вот так, глядя на Лихолесье… Боль обрушилась сокрушительная, резкая, страшная – будто он заполз в дальний темный угол, а по нему били чем-то ярким и яростным – огонь, воздух и вода, почему-то он знал это. Скорчившись и рухнув на камни, Бильбо судорожно хватал воздух ртом и никак не мог надышаться – не хватало, воздух резал горло, не давал ему быть. Он попытался стащить кольцо – не вышло, сел, чтоб отдышаться – и оторопел. Дальний край Лихолесья полыхал – там, непредставимо далеко, на пределе острого хоббичьего зрелища бил в него черный столп, а его обвивали сияющие лозы света, сдавливали, ломали, и каждое прикосновение отзывалось в его теле новой вспышкой боли. Отчаявшись, он дернул кольцо снова, и на сей раз оно поддалось. Соскользнуло и легло в ладонь, будто спрашивая: ну что ты? Боль постепенно отпускала, но сердце колотилось как сумасшедшее. Оно делает меня сильнее, но за силу надо платить, понял Бильбо. Так, как платит Гэндальф, так, как платят эльфы. Для развлечения его надевать нельзя. Он все равно не мог понять, что и почему видит и чувствует. Может, неупокоенные гномьи духи принимали его за волшебника вроде Гэндальфа и пытались дозваться, может, отзвуки былых битв, когда-то сотрясавших Средиземье, настигали его потому, что в них рубился тот, кто когда-то носил это кольцо. Может, и еще что. Может, дело было в том, что где-то здесь спал дракон, один из древних драконов, служивших древним могучим Врагам. Запихав кольцо поглубже в карман, Бильбо вернулся в лагерь. Устраиваясь на своем месте – и снова угодив в охапку к Фили, – он поймал напряженный и недовольный взгляд Торина. Утром все были непривычно серьезны и печальны. Никто уже особенно не верил, что им удастся успеть – весь склон облазили не раз и не два, гномы простучали самые подозрительные участки – тихо и осторожно, чтоб не вызвать обвалов и чтоб дракон не услышал. Бильбо спрашивал еще, как это можно услышать изнутри Горы, если по ней кто-то ходит и стучит, и Балин принялся что-то объяснять про акустику, но Бильбо не особенно понял. Глупо же делать такую хорошую слышимость в месте, где собираешься жить и тихо спать по ночам. Находиться рядом с гномами ему было особенно тяжело. Они все больше молчали, и их молчание давило сильнее укоров. Да, гномьи двери делаются так, что найти их могут только гномы, от него и не ждали чудес, и все же – он подвел их. И Торина тоже подвел. Бильбо остро захотелось побыть одному – вздохнув, он пошел от лагеря прочь, на примеченную еще вчера площадку, укрытую меж камнями. Еще страшно хотелось курить. Это всегда успокаивало его, да и подумать помогало, когда что-то не ладилось. Но трубка с кисетом безвозвратно сгинули где-то в лесной реке, во время побега, а новыми он так и не обзавелся. Безрезультатно пошарив по карманам и вспомнив, что покурить ему теперь разве что по возвращении в Эсгарот удастся, Бильбо поднялся на свою площадку в надежде хотя бы посидеть в тишине и одиночестве. Не вышло. Проскользнув мимо тяжелых мшистых валунов, Бильбо понял, что место уже занято – привалившись спиной к стене, на его площадке сидел Торин. И сбежать потихоньку он не успел – Торин поднял голову, стоило чуть выступить из-за валуна. – Ты все надеешься найти дверь? – Почти. Решил вот пройтись. Вдруг повезет. – Далековато от лагеря ты решил пройтись, да еще один. – Здесь безопасно. Даже если дракон вылетит наружу, он это место не увидит. – И все же один не ходи. Мало ли кто здесь еще может таиться. – Думаешь, дракон не все зверье распугал? – Не зверей я опасаюсь. Хоть и шли мы тайно, слухи о нашем походе далеко разбежались, и мне, признаться, вовсе не хочется потерять… нашего единственного взломщика из-за шальных охотников. И это мы о Дне Дурина знаем, о том, что срок, считай, вышел. Прочие – нет. Торин подвинулся, давая Бильбо место на расстеленном плаще. Здесь было тихо – ветер почти не задувал. Было б места побольше, можно было бы и весь лагерь перенести, а так – только сидеть вдвоем, вытянув ноги. Некоторое время они молчали. Бильбо так и тянуло спросить – что же Торин будет делать теперь? Пойдут ли они зимовать в Эсгарот или отправятся в Железные холмы, которыми правил родич Торина Даин? И что будет с ним – оставит ли его Торин при себе? Или отпустит? Но спрашивать Бильбо, само собой, не стал, просто придвинулся поближе. А Торин закурил потихоньку, смакуя трубку, – табак был местный, самый простецкий, но запах его так напоминал о доме, о вечерах в уютной гостиной, что Бильбо все вдыхал и вдыхал его. – Поделиться с тобой? – спросил вдруг Торин. – Будешь? – Буду. Да, конечно, буду, еще спрашиваешь! Принимая из его рук трубку, Бильбо вспомнил Лихолесье и как куревом делился он сам. Как они сидели в душной темноте. Как вместе с табаком разделили на двоих что-то особенное, невидимое, но ясное и им, и остальным. Солнце садилось. Дальние вершины Серых гор золотились в его закатных лучах, ветер стих, а по сухотравью пустоши будто сплошь разлилось золото. Было бы красиво, если б не было так холодно, а эсгаротский табак и вправду оказался препоганый – но трубка хранила тепло губ и рук Торина, и это было куда важнее. – Оставь у себя, – улыбнулся Торин, глядя на уплывающие в небо колечки. – Я не особенный любитель, это хоббитам дай волю, они рассядутся с трубочкой хоть посреди битвы. – Спасибо. Бильбо не оставляло неловкое чувство, что отдавая трубку, Торин пытается – и не может что-то сказать ему. Что-то важное. Он попытался подобрать слова сам – и понял, что нет их, это у него-то, уболтавшего несчастное озлобленное создание из морийских пещер, у него, переупрямившего Лобелию… Поэтому он отложил трубку и потянулся к Торину сам. Может, прошли минуты, а может, и полчаса минуло – Бильбо потерял счет времени, потому что вместо времени, вместо неба, звезд и скалы остался только Торин – но когда они оторвались друг от друга, из-за леса уже поднималась луна – тонкий серпик, нежно серебрившийся в сумерках. Солнце же почти совсем село, и мягкое лунное серебро смешивалось с закатным золотом, как в легендах об Изначальных днях. И скала позади них дрогнула. Оба мигом оказались на ногах; Торин толкнул Бильбо себе за спину и выхватил меч. Но меч не понадобился. Медленно-медленно в скале проступили очертания двери. – Ключ! – выкрикнул Бильбо. – Ключ у тебя? Торин, ни говоря ни слова, сорвал с шеи цепочку метнулся к замочной скважине. Он что-то не то шептал, не то пел, не то все вместе – клятвы ли, просто что-то радостное, Бильбо не понимал. От волнения у него сбилось дыхание, а дверь под руками Торина тихо качнулась и отъехала в сторону. Проход был открыт. Опустившись на колени, Торин гладил камни порога, продолжая что-то шептать. Бильбо подумал, что надо скорее звать остальных, шагнул было назад, но Торин, не оборачиваясь, подозвал его: – Иди сюда. Ты нашел дверь и благодаря твоей удаче она открылась. Шагни за порог вместе со мной. А остальные уже бежали сами – там, сзади, слышались их голоса; Бильбо сообразил запоздало, что они слышали и шум, когда скала раздалась и указала дверь, и его собственный крик, слышали, наверное, и как опустился подъемный камень двери. Увидят. И могут не обрадоваться, что их Король делает первый шаг в свой дом не с наследниками своими, не с соратниками, а с ним. Но возразить он не успел. Торин взял его за руку – пальцы у него были ледяные, а хватка такая крепкая, что у Бильбо мигом онемела ладонь, – и они вместе, вдвоем переступили порог Эребора. Когда Бильбо обернулся к остальным, осуждения или удивления он не увидел. У обоих племянников Торина лица были такие невинные и хитрющие, что сразу было ясно: эти ничего иного и не ждали. Двалин хмурился, но мнение свое придержал при себе, Балин глянул вопросительно на Короля – и тоже смолчал. – Переносим лагерь сюда, – распорядился Торин. – Изнутри дракону здесь не пройти, а снаружи он нас не увидит, здесь мы в безопасности. – И дома, – выдохнул Балин за его спиной. Лагерь перенесли быстро, в несколько рук. Бильбо только смотрел, как ловко и споро работают гномы, – он только убрался с дороги и под ногами не путался, пока они обустраивались под родными сводами. Сводов тех там было всего ничего – узкий витой тоннель нырял вглубь, сворачивал на лестницу, по которой можно было пройти только по одному, но идти дальше Торин пока запретил. Дважды после запрета ему пришлось оттаскивать оттуда сначала одного, потом второго племянника, которым захотелось побыть первопроходцами. Дверь они прикрыли. Чтоб камень не схлопнулся, Торин подкатил к порогу булыжник, довольно большой и увесистый, и осталась щель; сквозь нее пробивался свет, но слабый, и Бильбо с ужасом думал, что же будет ночью. Костра не запалить, темнота же кромешная, разве можно так?.. Свои опасения он, впрочем, оставил при себе. Гномы хотят быть здесь и никуда отсюда не сдвинутся, это ясно, и нервировать лишний раз своими капризами их не стоит. Была в его жизни темнота, был и страх, можно потерпеть и еще совсем немного. Тем более, что его страх только ждал впереди. Бильбо решил не тянуть. Какой смысл? Рано или поздно придется – он давал слово и подписывал контракт, он обещал. Никто и не ждет, что он победит Смауга – но он должен как можно больше разведать и выяснить. И расчистить дорогу, если потребуется. Вот стемнеет – и в путь. А страх был такой, что хотелось не то закричать и помчаться куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого страха, от холода в животе, от рук, в которых трубку не удержать, не то обнять Торина – так, чтоб он обнял в ответ, стоять в кольце его рук, слушать его сердце, так, как будто и нет в мире ничего и никого другого, то ли чтоб взять и оказаться в Шире и никогда ни о каких гномах не слышать. Чтоб не было в его жизни ни пещер, ни Смауга, ни сокровищ. Чтоб не надо было шагать в темноту. Торин был рядом. Почти все время. Каким-то образом он ухитрялся и следить за лагерем, и приглядывать за дежурными у костра возле выхода – огонь был слабенький, такой, чтоб дым вытягивало наружу, – и за племянниками смотреть, и постоянно оказываться возле Бильбо – касаться в темноте его руки, вставать позади, обжигая дыханием волосы на макушке, садиться близко-близко – не вплотную, но почти. Только вместо того, чтоб отогнать страх, его присутствие, его близость делала только хуже. В конце концов Бильбо понял, что просто не может тянуть дальше. – Я на разведку, – сказал он Торину тихонько. – Только посмотрю и сразу назад. Чтоб мы могли думать, что делать дальше, а то сколько можно сидеть. Сказал – Торину, но умолкли почему-то все. Умолкли и застыли; в темноте и тишине Бильбо все равно знал, что они смотрят, и смотрят цепко. – Решил? – Решил. Пальцы Торина стиснули его ладонь. – Я клянусь тебе Камнем и Отцом нашим Махалом, я буду ждать тебя. Всегда. С места не сдвинусь, пока ты не вернешься. Кто-то в темноте – Ори, кажется, – поперхнулся и закашлялся, на него шикнули. – Я знаю. Я вернусь. Мы, хоббиты, всегда возвращаемся… – как он там сказал?.. – Камнем и Отцом вашим Махалом тебе клянусь, что вернусь к тебе. Торин взял и вторую его ладонь. Поднес к губам. – Ты сам не знаешь, что пообещал мне, Бильбо. Возвращайся. У тебя теперь нет другого выбора. Темный проход казался бездонным и бесконечным. Спиной Бильбо чувствовал обращенные к нему взгляды – все тринадцать. Гномы стояли и ждали, провожая. Пойти с ним никто не вызвался – да он и не ожидал, не хотел бы; это было бы очень неразумно. Гнома-то дракон сразу почует, и все они подставятся, а вот у него в одиночку шансов проскользнуть незаметно куда больше. Да и кольцо на два пальца не наденешь. Он очень быстро перестал слышать гномов. Осталась только темнота, глухая тишина, проглотившая все звуки, холодновато-шершавый камень ступенек, которые приходилось ощупывать пальцами, прежде чем поставить ногу, и мучительное ощущение страха, которое приходилось ломать с каждым шагом и идти вперед вместо того, чтоб развернуться и побежать назад. Когда впереди забрезжили неверные сероватые отблески, Бильбо остановился и надел кольцо. Оно скользнуло на палец легко и послушно, укрывая его от чужих глаз. Но уверенности, как во дворце эльфов, не прибавилось – стало только хуже. Вместо того, чтоб почувствовать себя в безопасности, Бильбо почуял там, впереди, силу – дремлющую, тихую, но яростную. И он совсем не был уверен, что чувствует именно дракона – там спало что-то опасное, что-то чуждое, но яростное в свете, как летнее полуденное солнце, не как темная трясина. И он не мог понять, почему не хочет будить это что-то – его ли это страх или то, что несет в себе кольцо. Но отступать ему было некуда. И он продолжил идти. Свет, как выяснилось, проникал сверху – там, наверное, была какая-то система, подводившая его с поверхности и не сломанная за все эти годы. Гномы строили на века, века и простояло, даже дракону не удалось разнести все. Лестница вынырнула в коридор, коридор спустился на другую лестницу, широкую и большую. Здесь было уже совсем светло, и Бильбо шел, прильнув к стене, чтоб не отбрасывать тени. Куда-то ввысь взмывал потолок; нарядная лепнина обвалилась, но кое-где еще угадывалась – тонкая, такая живая, будто не руками смертных или бессмертных сделана, а спета в песни сотворения Теми, Кто превыше. Гора была мертва. Или нет, не мертва – просто слишком крепко спала, не зная пока, что Король уже здесь. Поэтому и тишина была неживая, и пыль взвивалась под ногами – оставались следы босых ног, и Бильбо надеялся, что они слишком малы, чтоб дракон мог их заметить. А потом лестница последний раз повернула, и Бильбо увидел сокровищницу. Ему доводилось видеть накопленные богатства. Материн сундучок с кружевами и старинными монетами, горою набросанные золотые в пещере троллей, сломанный меч, который показывал ему какой-то мальчишка в Ривенделле, а по рассказам Торина и других он ждал чего-то похожего на тролью пещеру, только побольше. И к тому, что он увидел, Бильбо оказался совсем не готов. Зал, наверное, мог вместить весь Холм, с Бэг Эндом, с огородами, с домиком Гэмджи и сараем. Золото – монеты, кубки, медальоны, тяжелые цепи, – оно было здесь повсюду, разлилось морем, растеклось, шелестело чуть слышно, и сверкали в этом море, как разноцветные рыбки на отмели, драгоценные камни – полночно-синие, закатно-алые, светлые и прозрачные, как чистый ручеек, темные и глубокие, как небо в ночном окне, зовущие и тревожные, как огонь в камине в тот последний вечер в Бэг Энде… Гора сокровищ шелестела и шевелилась. Вглядываясь и затаив дыхание, Бильбо разобрал постепенно, что у этой горы есть тяжелые лапы, есть хвост – он завивался куда-то вдаль и терялся в глубине, есть голова, увенчанная рогами, – и все это облеплено, обсыпано драгоценностями. Смауг спал, вздыхая во сне, зарывшись в свое золото. От понимания, насколько же он огромный, у Бильбо закружилась голова. И как же его, такого невероятного, победить? Что же делать? И что ему сказать остальным? Кольцо на его пальце нагрелось – от волнения, видимо, – и Бильбо понял, что должен переломить страх. Как завороженный, шагнул он вперед, монеты под его ступней зашуршали, и он замер: не проснулось ли чудовище? Но Смауг спал. Вздымались и опускались его бока, среди золота монет блестела алая чешуя; засмотревшись на этот блеск, Бильбо подходил все ближе и ближе. Тихий шорох его шагов смешивался с шорохом монет, дрожащих под ногами от чудовищно тяжелого дыхания, а он шел, шел и шел. Вблизи чешуя не казалась уже ни роскошной, ни блестящей. Некоторые пластинки потускнели, некоторые отслоились и лежали вперемешку с монетами; Бильбо заметил, что новая чешуя, нарастающая взамен отвалившейся, кажется почти прозрачной и мягкой. Наверное, об этом нужно будет рассказать гномам – если бить, то в такие дыры. Хотя как в них попадешь?.. Не особенно осознавая, что делает, он подхватил одну чешуйку и сунул за пазуху. Тяжелая, плотная, с его ладонь величиной, она больно и неудобно кололась; коснувшись ее, Бильбо подумал, что неплохо было бы прихватить еще что-то, не деньги, что-то иное, памятное. На одном из кубков он заметил узор, похожий на тот, что украшал бусины Торина, – и взял его, невольно залюбовавшись работой. Не просто красиво – живое. Пора возвращаться, понял он, пряча кубок. И лучше поскорее. Обратный путь показался Бильбо куда как длиннее. Смауг шевелился, просыпаясь, Бильбо сорвался на бег – неважно уже, слышно или нет, главное, убраться из зала поскорее, спрятаться – а потом совсем рядом с ним, сбивая с ног, ударил хвост толщиной с вековой дуб, и Бильбо понял, что выход перекрыт. Никуда он не уйдет. Все. Доискался сокровищ. Вслед за хвостом очутилась совсем рядом голова. Пристальный желтый взгляд обшаривал его, будто пытаясь нащупать; Бильбо, дрожа с головы до ног, понимал, что хоть и не видно его сквозь кольцо – но Смауг знает, где он и что делает. Чует. Чувствует. А потом дракон, принюхиваясь и обдавая Бильбо потоками горячего воздуха, заговорил. Не сразу осознал Бильбо, что слышит Смауга – голос не исходил из пасти, как этого можно было бы ожидать, он будто рождался в голове. – Кто ты и что здесь делаешь? Бильбо молчал. Может, если не отвечать, Смауг поверит, что ему показалось? – Я знаю, ты здесь. Что нужно тебе? Ты пришел сюда как вор в ночи, для чего? Кольцо ожгло палец, Бильбо захотел снять, сбросить – не смог. Ему будто нашептывали слова, коими следовало ответить, он не хотел, сопротивлялся – это его голова, его рассудок, что бы ни ломилось туда, ему там не место. И сами собой губы выговорили: – Не от своего имени я здесь. Я невидим по чужому повелению и я принес предложение союза. Хвост Смауга взлетел и упал – как у нервничающей кошки. – Немало детей нашего рода умерли за тебя, Призвавший. – Немало и выжили, – выговорил Бильбо. Все внутри него орало от ужаса, он понятия не имел, что такое несет, что значат эти слова, что за Призвавший и почему его до сих пор не проглотили. – Лети в Рудаур. Твои крылья нужны Первому. – Что за дело мне до тебя и твоих прихвостней? – Я дарую тебе то, что никогда не даровал никому из вашего племени. Исполни то, о чем прошу, – и я исполню обещание. – Ты не сам говоришь со мной, а через своего прихвостня. Как мне верить тебе? – Я говорю, как могу, а это – орудие. Оставь его здесь. Что было дальше, Бильбо потом так и не смог понять. Смауг поднялся во весь рост – темная громада, заслонившая и свет, и блеск золота, – и побежал куда-то, туда, где, наверное, был выход, где стояли врата Эребора. Взметнувшееся золото волной подхватило Бильбо и вынесло к подножию статуи – красивый и гордый мужчина-гном в богатых доспехах стоял, опираясь на топор, и за его топор-то Бильбо и ухватился из последних сил. Тело его прошивали вспышки боли, одна за одной, каждое слово, сказанное не-собой, пронзало, будто мечом; отчаявшись, он все же сорвал кольцо с пальца и затолкал поглубже в карман. Боль и страх отступили. Осталось только настоящее, естественное – страх, что дракон вернется и сожрет его, страх, что золото может засыпать его с головой, страх, что он не вернется к Торину. Ушел липкий и душный ужас присутствия чего-то огромного – и очень, очень темного. Сколько так прошло времени, Бильбо не знал. Он не мог заставить себя шевельнуться, подняться, поискать, где та лестница, по которой он пришел. Сил не было совсем. Он лежал на груде золота, ослабевший, дрожащий, под халатом впивалась в бок драконья чешуя, и больше всего на свете хотелось заснуть, а проснуться где-нибудь в Ривенделле. Или в Дейле, на худой конец. И все же он заставил себя встать. Он же обещал Торину, что вернется. Камнем и Махалом клялся. И потом он говорил, что назад его не иначе как сам Махал и вел. Уберег и от срывающихся шатких ступенек, провел в темноте мимо острых углов, отводил в сторону, когда надо было свернуть. Обратный путь Бильбо почти не помнил. Он просто знал, что должен вернуться, и поэтому шел – где-то там ждал Торин. В первое мгновение Бильбо показалось, что никто из гномов так и не шелохнулся. Как застыли, провожая, так и стояли много часов кряду. Потом только, несколько ударов сердца спустя, понял, что они подбежали к выходу, услышав его шаги и тяжелое дыхание. Торин стоял впереди, и даже в темноте видно было, как блестят его глаза. Бильбо молча протянул ему кубок и чешуйку – и в следующее мгновение Торин уже обнимал его – не так, как на Карроке, а так, как обнимал в эльфийских темницах, но не смущаясь уже ни чужих взглядов, ни чьих-то смешков. Кто забрал унесенное из сокровищницы, Бильбо не видел. Он хотел уже было рассказать – о том, что было, о кольце и о голосе, – но Гора содрогнулась до основания; в проеме, который вел на улицу, мелькнуло и опало пламя – и пришла темнота. Очнулся Бильбо от легкого похлопывания по щекам. В тусклом свете он разобрал, как над ним склонился Торин, а за его плечами сгрудились остальные. – Дракон улетел, – сказал Торин. – Нас чуть не засыпало, но все обошлось. Мы хотим пойти на разведку. Идешь или здесь побудешь? – Иду, конечно! Мир никак не желал обретать прежнюю четкость, но на ногах Бильбо держался вполне уверенно – видно, не так уж сильно он ударился. Да и невозможно было, чтоб гномы шли туда одни, хотя и толку-то от него никакого, и помощи особенной. И – признался он сам себе – хотелось разделить с Торином и момент входа под своды древних залов, как разделили они вход в Гору. Гномы шли тихо и осторожно. Бильбо почти не слышал их шагов – а уж на что часто он жаловался про себя, что так топотать могут разве что люди. Все обнажили оружие, и падающий из воздуховодов свет тускло играл на стали. Зачем это, подумал Бильбо, дракон же улетел, а кто мог завестись здесь при драконе? Пусто же. Зачем – он понял, когда лестница кончилась, и они вошли в сокровищницу. Они вскинули оружие в воздетых руках и прогрохотали что-то на кхуздуле; Бильбо не разобрал не то что фразу – слов, слишком громко, слишком быстро, слишком горячо. Хотя о чем могли говорить они, вернувшись домой?.. А потом они застыли, глядя на свое – свое теперь уже – золото. С такой тоской, с такой жадностью, что Бильбо стало неловко, будто подсмотрел нечаянно чье-то уединение. Не для его глаз это было, и уж если на то пошло – вообще не для чьих-то глаз. Но он видел, как гномы смотрят на свое золото, как отражается в их глазах мягкий блеск, как дрожат губы Торина, – и ему все сильнее становилось не по себе. Он невольно снова вспомнил о кольце – забросить бы его сюда, да и сделать вид, что не находил, может, и сны уйдут. Но этого делать было никак нельзя – вернется Смауг, найдет кольцо – и что тогда? Или, еще хуже – невольно отдать кольцо кому-то из друзей, кто подберет его среди прочих сокровищ? Им отдать кошмары об умирающем воине, о волне до неба, о тоске по командиру и о том, как больно уходить? Нет. Чем бы ни была эта ноша, она – его и больше ничья. – Идемте, – тихо сказал Торин после нескольких минут молчания. – Сюда потом вернемся. Нас жилые покои ждут. Бильбо, пойдем. Эребор казался мертвым. Когда Бильбо крался в сокровищницу, плохо замечая что-то кроме собственного страха и выискивая следы присутствия дракона, он не обратил на это внимания. Заброшенный, покинутый – но и только. А сейчас, рука об руку с Торином, он видел совсем другое. Огромные залы, сплошь покрытые пылью – такой тяжелой, что даже от шагов не поднималась. Комнаты и покои, где много десятков лет никто не пел и не смеялся. Лестницы и мосты, на которых умирали и оставались навсегда. Бильбо не сразу понял, что тени на полу и стенах не углем вымараны, а остались от испарившихся тел тех, кто погиб от драконьего пламени. И оплавленное золото, рекой растекшееся по полу и так застывшее, – тоже драконий след. Молча шагали они по залам и коридорам, молча поднимали шлемы и наручи – складывали вдоль стен, убирали с дороги. Молча преклоняли колена перед павшими. Молча гладили родовые знаки на доспехах, молча отпирали двери – тут-то и увидел Бильбо, что иные замки не ключами можно открыть, а нажав в нужных местах на камни. За такими дверями скрывались общие залы, не личные – тайные ключи от личных покоев тут вряд ли кто-то мог помнить, разве что от собственных, если они, конечно, уцелели. – Поднимемся на стену, – сказал Торин, когда они вышли к широкой лестнице, уходившей куда-то в темноту. – Балин, ты помнишь, как открывается башня? Балин кивнул, медленно и степенно. – Помню, государь. И Бильбо понял вдруг, что раньше Торина так никто не называл. Называли – предводителем. Королем называли, королем, лишенным королевства. Но не так. Стена – наполовину оплавленная, наполовину разрушенная – все еще была неприступной. Над ней прогулялся драконий огонь и поработало время, а заботливых рук – очистить, починить, отстроить – не случилось. Кое-где расплавленный камень обтек и застыл, и Бильбо стало жутко – он мог представить, какой жар может плавить металл, но камень? А сейчас под ясным голубым небом гулял ветер; со склонов тянуло дымом – прежде чем улететь, Смауг подпалил сухостой. Под ними, за широким парапетом, была отвесная скала. Раньше стена была крытой, сейчас перекрытия обвалились, зато вся равнина была как на ладони, река за ней и далекое озеро… – Глядите! Зоркий Ори, приметивший что-то, – не иначе, от волнения, – даже перевесился через парапет; братья тут же втащили его обратно, но все уже смотрели в ту сторону, куда он указал. Над Долгим озером вились клубы дыма, жирного, черного, и под дымом вставало рыжее зарево. Там, где был город. – Смауг, – медленно произнес Торин. – Если он не вернется – значит, они победили. Можем остаться здесь и ждать вестей. Станет возвращаться – увидим. – Смертному дракона не победить. Наши бойцы не справились, ты ведь помнишь. – Турин Турамбар, Дагнир Глаурунга, был смертным, – напомнил Балин. – Не думай о том, что битва со Смаугом по праву была твоей, государь. О доме думай. Помрачнев, Торин отвернулся. – Идемте назад. Ждем сутки. Если Смауг не вернется – значит, погиб. – Он мог улететь, – сказал Бильбо. Невысказанное жгло его – но упомянуть Рудаур и какого-то Первого – знать бы еще, кто или что это – означало признаться в том, как странно ведет себя кольцо. А нагружать Торина еще и этой ношей Бильбо попросту не смел. И так нелегко – а он тут с глупыми кошмарами, глупыми кольцами и разговорами. – И пролететь мимо Эсгарота? Вряд ли. Да и некуда ему лететь. Он наверняка проголодался и отправился поохотиться за свежим мясом. Не вернется – значит, мясо его достало. Идем. Обернувшись в последний раз, Бильбо последовал за Торином. Он хотел рассказать. Очень хотел. Но кольцо тяжко тянуло карман, все лезло под пальцы, и он понимал, что промолчит. Сам нашел – сам и разберется. Сначала они вернулись в лагерь. Бильбо даже вздохнул с облегчением: даже если б Смауг вернулся и разнюхал, куда они укрылись, последовать за ними все равно не смог бы. Даже самый верх лестницы вместил бы разве что голову, а в коридор не пролезла бы и она. Но вместо того, чтоб остаться в безопасном месте, гномы начали собираться. – Если вернется, – ответил Торин на его невысказанный вопрос, – примем бой. Верно Балин вспомнил: отец Смауга пал от руки смертного. Турин Турамбар был один, нас же, – он запнулся, – четырнадцать. Выстоим. И сейчас, глядя в его глаза, Бильбо вспоминал не светлый синий весенний лед, не дремлющую реку – а ледоход, грохочущий и сметающий все на своем пути. Балин только головой покачал. Бильбо опасался, что они обустроятся прямо в сокровищнице или, что еще хуже, в тронном зале, но охватившая Торина странная и пугающая жажда все же не переломила его чувство самосохранения. Новый лагерь встал в бывшей караулке у стены, и дозорные теперь стояли снаружи – смотрели, как горит Эсгарот. Бильбо было неуютно – он привык и к ночевкам на земле и камне, и к скудной еде, и перехватывать осколочные крохи сна между дежурством и рассветом, но оказалось вдруг, что даже в Лихолесье было легче. Черный, мрачный, отравленный лес где-то в глубине был живым. А Эребор то ли умер, то ли слишком крепко спал, и по коридорам рассыпались кости. Через несколько часов – солнце уже клонилось к закату, а дым постепенно начал истаивать – к Бильбо подошел очень серьезный Кили. Сейчас, одетый в сияющие латы, покрытые сложным узором, он смотрелся истинным горным принцем, а не шалопаем с хитрой улыбкой. – Дядя зовет. Я твое время достою, иди. В сокровищницу. Помнишь дорогу? То ли от закатных лучей, то ли от непривычного одеяния глаза Кили странно блестели, и Бильбо казалось, что в них просыпается та же полная жажды сила, какую чуть раньше видел он у Торина. Это, пожалуй, нравилось ему еще меньше, чем кольцо, и Бильбо вдруг пожелал, чтоб здесь сейчас же, немедленно оказался Гэндальф. Может, и не самый он великий маг, но хотя бы совет бы дать мог. Хотя бы мог сказать, от усталости Бильбо невесть что мерещится, или здесь, в Эреборе, они разбудили что-то спящее. В сокровищнице собрались все, кроме дозорных. Все принарядились – Бильбо узнавал на некоторых доспехах те же узоры, какие их обладатели носили на бусинах. Рожденные в Эреборе нашли свое наследство, догадался он. Да и те, кто высоким происхождением похвастаться не мог, тоже подыскали что-то из парадных боевых облачений. Бильбо, по крайней мере, казалось, что все одеты в парадное – вон как сверкают. Торин выступил ему навстречу. Доспехи на нем сияли светлым полуденным золотом; что это за металл, Бильбо не знал, но смотрелось очень красиво. – Подойди. Бильбо подошел, и в руках Торина с шелестом металла о металл развернулась кольчуга. Небольшая – самому Торину, да и любому другому из их отряда была бы, пожалуй, безнадежно мала. На первый взгляд – не роскошная, даже невзрачная, но приглядевшись, Бильбо увидел, что дивный металл словно светился сам по себе – не лунным даже серебром, а тем глубоким и ясным светом, которым сияет Эарендил в глухую полночь, свет этот словно шел изнутри металла, отражался от мелких-мелких колец и переливался, стоило чуть пошевелить кольчугу. – Я выковал ее когда-то своему младшему брату, – сказал Торин. – Он был тогда совсем ребенком. Дороже брата у меня не было никого, и я взял мифрил. Дед дозволил. Лицо его помрачнело, будто выцвело. Бильбо сообразил, что о брате Торин никогда не упоминал, хотя о сестре Бильбо, конечно, знал – это она была матерью Фили и Кили. – Я хочу, чтоб теперь ее носил ты. Брата я не уберег. Тебя – не отдам. Льющаяся волна звездного серебра перетекла в руки Бильбо словно сама собой. Металл был не холодный и даже жестким не казался – кольца чуть щекотали руки. – Идем, помогу надеть. – Уверен, государь? – спросил Балин. – Не простой кольчугой делишься. – Вы слышали, что я ему сказал. И слышали, что он отвечал. Мы разделили трубку. И все склонили головы, а Ори начал что-то говорить – Бильбо разобрал «Я и не думал, что увижу королевскую…» – но Нори наступил ему на ногу. – Идем, – повторил Торин. Кольчуга все равно оказалась велика. Торин расправлял ее и разглаживал, а она, будто живое создание Эру, послушно ложилась под его руками, как приказано. Бильбо думал – будет тяжело, но вес металла почти не ощущался. Словно еще одну рубашку надел. – То, что своими руками выковано из мифрила, – сказал Торин, одергивая подол, – мы обычно дарим только раз в жизни. Сердце дважды не отдашь… Фрерин был моим солнцем. Он погиб при Азанулбизаре. Поэтому я отдаю ее тебе. Не вздумай погибнуть тоже. Пообещай мне не снимать ее. …В этот раз Торин целовал его так, что Бильбо подумал – зайдет и дальше. Как далеким-далеким летним вечером под старой ивой перешли когда-то поцелуи Бильбо и Лобелии в то, о чем родне-то и не скажешь. Им с Торином тоже молчать придется – не все рады, не все поймут, да и неправильно это. У короля должна быть жена, наследники – но так, как у них, быть не должно. – Не обо мне думаешь, – сказал Торин, выпуская его; его глаза опять оказались близко-близко, и Бильбо показалось, что жажда пригасла, приутихла, успокоенная не то его губами и руками, не то серебристым блеском мифрила. – Лучше повременим. Иди к остальным, я сейчас. И не снимай кольчугу. Он вернулся сам не свой. Заметил странные взгляды – кто-то улыбался, Ори краснел, стоило ему поднять глаза, кто-то отворачивался и морщился. Надо, надо все-таки отвести Ори в угол и спросить, что же все это значит, раз уж Торин почему-то думает, что и так все понятно. Но спросить он не успел. Глоин, который попытался усесться на кучу золота откуда-то из самой середины лежки, вдруг проворчал, недовольно ерзая: – Ну и горячий этот дракон был. Рукой шарю – а до сих пор жжется. Он вскочил и будто напоказ отошел подальше. Странно, подумалось Бильбо. Он стоял совсем близко к дракону, ступал там, где дракон только что лежал – но не обжигался. Будто ведомый кем-то, он подошел к той же куче. Обернулся. Глоин фыркал и отряхивался, а остальные глядели на него и смеялись. Тогда Бильбо присел возле кучи, поворошил… …в глаза ему ударил звездный свет – нет, прекрасней и древнее звездного, и была в этом свете Песня и Пламя негасимое, была память о величайшей любви и величайшей утрате – и свет этот, заключенный в камень, не жег, но согревал, озаряя не светом, но Светом. И болью кольнуло в сердце осознание того, что в кармане лежит кольцо – как летучая мышь прячется от солнечных лучей, так и оно будто стремилось спрятаться от света, который Бильбо держал в горсти, свет нес боль и однажды причинил ее, не тому-кто-носил-кольцо, другому. Не осознавая, что делает, не понимая, откуда нахлынули эти мысли, Бильбо спрятал звездный камень в карман. В другой. Поглубже и подальше.