Domine mi

Твой Господин убирает излизаные пальцы из твоего рта и грязно целует, так, как он это обычно делает — врываясь в твой рот языком, высасывает из тебя всю душу с громким причмокиванием, грубо и властно, усиливает давление коленом на чувствительную точку, заставляя свою фейковую невесту тихо простанывать в удовольствии. Низ живота уже пульсирует и буквально кричит о том, что ты очень этого хочешь, даже сквозь страх, сквозь боль, которая обязательно будет, тебе не терпится почувствовать, как парень вжимает тебя в сухую пшеницу, вбивая всё крепче, до прохладной земли во всю спину. Молодой Господин отрывается от поцелуя когда уже дышать совсем нечем, вы оба громко глотаете воздух, как рыбы, выброшенные волной на берег. Только ваша волна ещё и с головой накрывает, не давая здраво мыслить. Господин Пак, отдышавшись, опускается к твоему уху, проводит языком, смачивая ряд маленьких серебряных гвоздиков в мочке, повторяет контуры завитков на раковине и, ухмыляясь, шепчет с еле слышным рычанием сквозь возбуждение: — Я, — он обдает ушную раковину палящим выдохом и взамен, втягивает воздух холодный, как самый огромный ледник на северном полюсе, отчего ты распахиваешь глаза и издаешь мышиный писк от такого температурного перепада на своих чувствительных ушках, а он продолжает томно рычать, нависая над тобой всем телом, — беру тогда, когда мне это заблагорассудится, а не когда твоё естество даёт сбой в виде сучьей течки, поняла? Он убирает колено от твоей промежности и встаёт, оттряхиваясь и устремляя взгляд в бескрайнее поле. Ты лежишь всё также, чуть ёрзаешь, потому что белье неприятно намокло и теперь ветром холодит горящее тело. Руки чешутся, чтобы уже самой не проникнуть в свои штаны и не начать ласкать. «Я, верно, схожу с ума» — думаешь ты, удивляясь собственным похотливым желаниям. Во рту до сих пор ощущаешь его нежные пальцы, задевающие наполированными ноготками верхнее нёбо, которое сейчас саднит мелкими царапинами, его язык, давно освоившийся в твоём рту, будто в своем собственном, а на клиторе всё то же еле стерпимое давление, отчего готова скулить и сокращаться всеми интимными мышцами, дабы только продлить это чувство. — Поднимайся, нам надо успеть вернуться к ужину, иначе матушку удар хватит, — Чимин задумался на несколько секунд и ухмыльнулся, после чего отогнал от себя эти странные мысли и пошел за конями, что уже разбрелись по полю в поисках свежей травы. Лежишь всё так же, как кукла в постели из примятых к земле вашими телами колосьев, и наблюдаешь, как тянутся по голубому небу ватные облака. Белые резко сменяются серыми, а следом идут и вовсе темные, грозовые, затягивая половину небосклона в однотонное сине-серое полотно. — Вероятно, гроза надвигается, — садишься ты, оттряхиваешь одежду от серой пыли, стараясь отпустить ситуацию, потому что всё равно власть далеко не в твоих руках, ты лишь очередная марионетка в огромном сундуке таких же безвольных игрушек молодого Господина, — успеть бы до за́мка, — вздыхаешь ты, разглядывая небо. — Мокрая ты будешь более жалобно выглядеть, — вздергивает бровью Пак, пока ты поправляешь волосы, собирая в высокий хвост, — меня это устраивает, — Господин подводит к тебе рыже-коричневого коня и ловко седлает своего, разворачивая его в сторону леса, откуда и тянутся грозовые тучи, — уверен, за нами уже отправили машину. Но кто же знал, что озабоченная будущими внуками Госпожа Пак велела прислуге не следовать за сыном и его невестой, надеясь на ваш жаркий романти́к, вызванный красотой природы и возможностью остаться наедине.