Domine mi

Входя в чащу леса медленным шагом, будто осторожничая, вы продвигаетесь в самую глушь, где всё мрачно, пахнет грозой и свежими грибами, этот сладковато-озоновый запах путается в твоих волосах и теперь всё пахнет на один манер, будто лес вас поглощает, начиная отбирать самое индивидуальное и близкое к телу, что только может быть — запахи. Мелкая морось начинает неприятно щекотать лицо прохладными каплями, вы едете верхом и молчите. Молодой Господин впереди, а ты чуть поодаль, обидно сверлишь его затылок взглядом. Как так случилось, что ты решила стать прислугой, попала именно в его дом и стала свежим мясом в его руках, над которым можно издеваться сколько вздумается, а тебе и пикнуть против не дозволено? Трудная материальная ситуация после смерти бабушки вынудила тебя продать всю скотину, ветхий дом, и только в самый последний момент, когда ты осталась без ничего, любимого коня, с которым ты расставалась со слезами на глазах и в ответ видела его мокрые ресницы. Жилья, работы, ничего не было, единственный вариант это работа с содержанием. Дешёвые отели, гостиницы, и наконец, набравшись опыта, ты была рекомендована в поместье семьи Пак, да и текучка кадров тут хорошая, ибо мало кто выдерживает капризного Молодого хозяина. А тут уж и угораздило. От всех соленых по щекам воспоминаний фантомные боли в твоем сердце заставляют запускать руки в рыжую гриву и искать знакомых теплых ощущений, чтобы хоть как-то залепить эту зияющую в груди дыру. Из меланхолии тебя вырывает яркая вспышка молнии и следующий за ней раскат грома до дрожи земли под копытами коней. Животные сразу становятся беспокойными, твой конь догоняет резко остановившегося на месте Чимина. Помнится, бабушка рассказывала, что чем меньше промежуток времени между молнией и громом, тем она ближе. — Чем меньше промежуток времени между молнией и громом, тем она ближе, — настороженно произносит знакомые до боли слова Господин Пак, как вкопанный стоит на одном месте, вцепившись пальцами в узду. — Молодой Господин? — вопрошаешь ты, завидя его огромные, застывшие глаза, направленные в темноту леса, — вы в порядке? — Не смотри! — грубо отзывается парень, стыдливо отворачиваясь. Вы слазите с коней, потому что по такой погоде они запросто встают на дыбы, а у наездника ребра и позвоночник не железные. Погружаетесь в самую черноту леса, ведя рядом своих коней, но с каждой вспышкой ты чувствуешь, что твой Господин замедляется. Дождь усиливается, вам остаётся только прижаться к стволу дерева, плечо к плечу, и, боясь взглянуть в его широкие глаза снова, ты разглядываешь как листья деревьев пляшут под каплями дождя, как лес шумит и обдает промокшее тело прохладой. А Чимин немного дрожит, задевая твое плечо. — Вам страшно, Господин? — осторожно сливаешься с шумом листвы мягкими словами. Молчит. Неужели он боится грозы? Этот грубый, властный парень, который не считается ни с чьим мнением, дрожит сейчас как тонкий осиновый лист под натиском лёгкого ветра. — Возьмите мою руку, пожалуйста, — пытаешься достучаться, но взгляда его по-прежнему не ищешь, протягивая ладонь куда-то в его сторону. В ответ лишь получаешь крепкую руку, что сжимает до боли, и дрожит. И вы стоите вдвоем, прижавшись спинами к одному дереву, держитесь за руки и широко раскрыв глаза, а Чимин напротив, зажмурившись, делитесь неловким молчанием.