Be mine

•7•

      Пак Чими́н всегда был необычным ребёнком. С самого детства окружающие находили в нём склонность к искусству и науке, восхваляли, он был гением. Но даже гениев настигало гонение за различные слабости и пороки. У Чимина тоже был свой изъян — «странность». Человек всегда был существом, которое боялось всего, что на него не было похожим. Даже зная о чудесах соулмейти́зма и о нераскрытых тайнах, «не такие» всё равно попадали под удар. «Не таких» было мало, они рождались один на миллион, всё это было ещё одной шуткой природы. Чимину повезло родиться этим одним. Нет, он не обладал способностью летать или становиться невидимым (хотя про его волшебный зад спорить можно долго), особенности для таких как он были еле заметны для остальных. Кто-то мог ощущать запахи с картин, кто-то видел цвета вокруг в два раза ярче, кто-то слышал лучше остальных. Данность каждого была ещё одной возможностью найти своего со́ула, который либо будет иметь те же способности, либо обретёт их рядом с ним. Поиск без физического контакта меток — великолепный дар. Чимину досталось нечто более бесполезное: он находил созвездия без особого труда, но среди них всегда было одно, которое никто никогда не видел. Впервые он его заметил в семь лет. Поверил ли ему кто-нибудь, когда он пальцем указал на луну, рядом с которой было созвездие в виде сердца? Нет, это было бредом малолетки. Поверил ли в восемь? В девять? В десять он оставил эти попытки, скинув на своё богатое воображение. Но вместе со всеми сказками про созвездие, негласно названное «Саранхэ́», он оставил и свою гениальность. Возможно назло отцу, который мечтал сунуть его в юристы и больше всех убеждал в том, что сын просто хотел привлечь к себе внимание бреднями, или матери, желавшей видеть его на обложке журналов в образе модели. В Германии с последним проблем не было, Европа с каждым годом начинала ценить индивидуальность, тогда как Корея стремилась штамповать людей под копирку, создавая всем одинаковые стандарты красоты. Почти весь подростковый период у него был типично-бунтарским, но его отличала излишняя сострадательность. Он не хотел этого признавать, но осознавая себя как ребёнка без понимания от родителей, ему хотелось лишить остальных этого мерзотного чувства одиночества. Тогда то он и понял свой негласный синдром спасателя. В пятнадцать лет он встретил Ким Тэхёна в немецкой больнице. Первое, что ему пришло в голову глядя на гибрид американки и корейца, это «слабак». Глаза младшего, лежавшего на соседней койке в палате, были опустошены, он не хватался за жизнь, будто знал, что та долго не продлится. Сам Чимин лежал с пулевым ранением, но ничуть не отчаивался. Даже наоборот, сам факт выживания после выстрела внушал мысль о бессмертности. Подросток мог позволить себе этим тешиться. Несмотря на всё это, Пак сдружился с корейским слабаком, который первое время не подавал никаких надежд. Но это лишь раззадоривало старшего. Намного легче налаживать контакт стало когда в палату вошёл Ким Тэу́н — отец Тэхёна, принеся радостную новость: мальчик будет жить. После того дня последний заметно оживился, но стал ещё больше остерегаться людей. Нечто подсказывало Чимину, что тот пострадал от рук человека и сейчас боялся лишиться и второго шанса на жизнь. Но даже так старший сумел пробить панцирь Тэхёна почти за три месяца. После выписки Пак приходил к нему каждые четыре дня, спустя полгода каждые два. Год реабилитации пролетел незаметно, дружба между семьями окончательно закрепилась. Ким Тэхён стал последним пусковым рычагом для возвращения в Корею и это, думал Пак, было самым верным решением за всю его жизнь. На родине родителей пришлось держать свой бунтарский дух. Консервативная Азия не любила европейских детишек с их выкрутасами, поэтому от него ждали возвращения в гениальность. Чимин так и сделал, но подался не в юристы и модели, а в танцоры. Он пробовал много стилей, но остановился на балетном. Нет, это не про пачки, пуанты колготы и театры со взрослыми дядями в зрителях, передёргивающих на юных танцоров, а про лёгкость, красоту и настоящее искусство. Такой балет не был в рамках сюжетов и слов, он был в чувствах. Никаких ограничений. Имея такой род занятий велик был и риск получить по лицу, поэтому параллельно с танцами Пак окончил курсы айкидо — стиль борьбы «толстых домохозяек». После выписки жизнь Тэхёна хоть и наладилась, но тем не менее не стала полноценной, однако Чимин всегда старался помогать ему переживать тяжёлые периоды. С каждым годом они всё чаще ночевали друг у друга, сейчас это стало больше чем нормой. У Ки́ма был только отец, потому нуждался в поддержке. Его мать всегда была для Па́ка загадкой, он видел её лишь на одном фото в рабочем столе Тэу́на. По его словам, она была начинающей американской певицей, их встреча произошла в придорожном кафе. Любовь вспыхнула без знания об истинности, это выяснилось после скорой свадьбы. Тэхён родился больше похожим на своего отца, но цвет глаз и волос выдавали его американские корни. С истинностью у Чимина отношения не складывались, это ему передалось от родителей, которые не были соулме́йтами и поженились из-за бизнеса в сфере развлечений. Пак Ёндо́ в Германии заведовал тамошними певцами и какое-то время был менеджером Рамшта́йн, в тот же период встретил свою будущую жену Ан Хеджи́н, которая занималась рекламой артистов. Единственное, что до сих пор держало их в браке, это уже двадцатидвухлетний сын. Какой-то период Чимин думал, что ему в истинности повезёт больше, чем им. Легче было надеяться на судьбу, чем предпринимать свои попытки найти пару. Двадцатилетие было большим праздником, когда на груди появилось короткое «suga», только вот на второй день Пак осознал в какое дерьмо влип. А ещё узнал, что чудеса (тупость) соулмейти́зма могут оказаться неограниченными, ведь он почти содрал себе кожу от чесотки. Книжки пояснили, что его исключительность с созвездиями тоже имела побочки: его соулме́йт уже был старше двадцати и имел активную половую жизнь. При каждом половом акте истинной у Чимина начиналась чесотка. Сначала он сильно беспокоился. Первое, что пришло на ум: а вдруг она поневоле занимается этим? Вдруг она в рабстве? Для него было секретом, что в Корее женское рабство и проституция были распространённой проблемой, но раз чесотка была, значит истинная находилась прямо здесь — в Сеу́ле. Полгода он потратил на поиски, подключил частных детективов, но те ни одну проститутку с прозвищем Suga не нашли. Вместе с провалом поисков пропал и интерес Пака, сменяясь на агрессию. Либо соул просто любила вечерами потрахаться, либо делала всё назло, одно из двух. Спустя два года частота чесоточных приступов снизилась, видимо, истинная сдавала назад. Сейчас он вспоминал о метке только раз в неделю, а то и реже. Жизнь налаживалась. На личном фронте было затишье со времён первого курса. Последние его отношения продлились месяц, с тех пор он позволял себе лишь пару раз переспать с незнакомцами из ночного клуба, но сейчас даже в этом был целибат из-за возникшего за два года чесотки отвращения к сексу. Старался не напиваться, чтобы не пересечь эту границу. Будучи па́дким на проявление слабостей людьми, внезапный Чонгу́к быстро стал мишенью для исследований. Ещё в первый день учёбы его имя ничего не означало для него, он с рождения жил в Германии и не знал местных новостей, но реакция Тэхёна на него зажгла огонь интереса. Из сети было многое удалено, но подключив пару человек Чимин узнал что скрывалось за этой лохматой причёской и большими очками — зверь. Так его называли остальные, но ситуация с самого начала показалась Паку неоднозначной. Чонгук и сейчас выглядел импульсивным, но никак не тупым. Стал бы он сам заливать в интернет снятое со стороны видео школьных издевательств? Последнее было повсеместной проблемой в школах, многие а́йдолы лишались почёта из-за такого грязного белья. Было не удивительно, что Чонгук потерял свой высокий рейтинг даже будучи ребёнком. Ему было всего двенадцать, он сделал ужасное, но осуждать всей Кореей ребёнка с таким упорством было намного ужаснее. Видеозаписи не осталось, но СМИ сообщили, что жертва выжила. Но выжил ли сам Чонгук? Смотря на его жалкий вид, нечто говорило Паку, что Чон был убит изнутри. Или может его сострадательность вынуждала делать такие выводы о Чонгуке и он крупно ошибся на его счёт. В любом случае, младший был знаком с Тэхёном до Германии, выудить что-нибудь о быте лучшего друга хотелось, ведь тот молчал, но и сам Чон был как ящик пандоры. Это чувство к нему было похоже на лёгкую влюблённость, с ним хотелось разобраться, но в итоге Чимин запутал сам себя. Поцеловав. В один из дней Ёндо́ пригласил сына на банкет, куда тот приволок за собой и Тэхёна. Удивительный день. Кроме того, что банкет был в честь свадьбы прекрасной бизнесменши Чон Даво́н, так и Ким умудрился продвинуть отношения этого треугольника. Чуйка не подвела, он услышал разговор про поцелуй в коридоре, несколько дней не говорил, а в день банкета надулся как индюк и взорвался, затащив его в сад с расспросами. «Вы встречаетесь?», «Откуда ты его знаешь?», «Почему ты мне не сказал?» — первое, что затараторил. Чимин сказал почти правду, умение привирать было при нём. «Мы познакомились в первый день учёбы», — ответил он, — «Просто решили поэкспериментировать, не более». Ответ удовлетворил, на этом они и разошлись. В тот же день по дороге домой встретил Чонгука, пока проезжал через убогий район. Оставлять здесь машину было боязно, но Чимин рискнул. Вечер закончился на дружеской ноте и вручёнными деньгами от Га́нса — друга из Германии, который на банкете проиграл в игре свадебной программы и выписал Паку чек в полторы тысячи евро. Копейки для Га́нса и дом для Чонгука. На следующий день он пришёл к третьей паре, надеялся встретить Чона. И встретил. Прямо в коридоре под рык Тэхёна. Вместе с Кимовым «Кто здесь Чон Чонгук» прозвучало его: «Ну пиздец».

•8•

— Значит, — произнёс Тэхён, не отрывая взгляда от Чонгука. Всё вокруг замерло: студенты, звуки, время. Образовался вакуум, Ким еле слышал самого себя. Он сжал кулаки до побеления костяшек, голова загудела. Лицо в сантиметре наконец-то стало ясным, пелена сошла. Он вспомнил его. — всё это время… Это был ты. И как я мог не узнать тебя? Чонгук просто молчал. В голове снова прозвучали крики. Он фантомом ощутил то, как когда-то его схватили за ворот, оттащили. На мгновение за спиной показалось окно второго этажа младшей школы. Инхо́ хотел его скинуть за убийство Ким Тэхёна, тогда — восемь лет назад. Даже ёбаный Инхо́ нашёл в себе силы, а сам Чонгук ответить за поступки их найти не смог. Он поджал дрожавшие бледные губы, пытаясь сдержать рёв, но боль била по вискам. Чонгук согнулся, пытаясь скрыть стыд и страх, пот и слёзы, которые выкатились большими каплями. Очки повалились на пол, вместе с их хрустом раздался шорох и глухой стук кроссовок. Удар кулака пришёлся прямо в подбородок, губу рассекло за компанию. Тэхён успел ударить трижды перед тем, как его оттащили от Чона как хищника от добычи, он зло рычал на всех, его глаза полыхали кровью и слезами. Когда его уже держали трое, он взвыл в сторону жертвы: — Ублюдок! Я тебя достану! Было смешно тебе, да?! Играться с моими чувствами удумал, мудила?! Я тебе за всё очко разорву! I’ll fuck you and all your family, you’re peace of shit! Пустите меня! Я его угандошу! Бого́м ринулся поднимать Чонгука с кафеля, приговаривая: «Лучше в зеркало неделю не смотреть», тот был тяжёлым и почти бился в болезненных конвульсиях. Но дело было не в тройке ударов по лицу. Сердце больно билось, он будто оказался на месте Попада́нца Кима, только им руководил страх взглянуть в глаза прошлому, а не сердечная недостаточность. — Дыши, Чонгук, дыши, — уже Чимин нашёптывал на ухо. Конечно, следовало в первую очередь помочь своему другу, но не тому по лицу трижды заехали и не тот терял сознание. — Давай, вставай, всё в порядке. — Н-не в порядке, — прошипел Чон. Губа лопнула, кровь уже успела испачкать одежду. Он с усердием и поддержкой двух пар рук поднялся на корты, не решаясь раскрыть зажмуренные глаза. Стыд, стыд, стыд. Ему казалось, что все указывали в его сторону пальцами, он слышал несуществующий шёпот и хихиканье, а через них и вопли Кима: — Ты всё знал, говна кусок?! — завопил в сторону Пака Тэхён, а после снова вернулся диким взглядом к Чону. — Не смей сваливать, гад! Я ещё не закончил! Чонгуку следовало уйти. Но он не уходил. Он чувствовал тяжесть в груди, хотел кричать и разрывать ногтями кожу с рук, что могло спасти его от этого? Может быть время пришло? Время облегчить душу и попросить прощения. Но у кого? У Тэхёна — живого и здорового, или у себя — навечно обречённого бояться осуждения за поступки из детства? Он был готов на что угодно, лишь бы закончить всё раз и навсегда. — Уходи, Чонгук, — продолжал советовать Чимин, всё ещё держа его на весу. Он кивком указал Богому на рюкзак младшего, тот спохватился и потянул его, вываливая половину тетрадей. Вывалился и знакомый третьекурснику конверт. Глаза Тэхёна вспыхнули ярче, завидев его. Тот засветился ещё вчера на банкете, сейчас был в рюкзаке у Чонгука. — Говоришь, «просто экспериментировали»? — с усмешкой в тоне прорычал Ким, наконец выбираясь из рук студентов. Он зло зыркнул на них, предупреждая не подходить, и продолжил обращаться к Чимину. — Сказал бы как есть, дружище: «он моя шлюха»! Ты ему бабки подкинул! — Тэхён, угомонись, — с угрозой подал голос громче третьекурсник, пальцем чертя в воздухе границу, за которую друг не должен был переступать. — Тебе надо остыть, разберётесь потом. — Нет, это мы с тобой разберёмся потом, с ним я ещё не закончил, — он указал в сторону растерянного Чонгука, вытиравшего слёзы. — Более идеального шанса унизить его не будет! — Да что с тобой?! — повысил тон Чимин, не понимая таких резких изменений в тонсе́не. Этот Тэхён был с ним все эти восемь лет? Быть не могло! — Я тебя не узнаю! — он с надеждой посмотрел на Чонгука. Кто-то должен был уйти. Тот был по-прежнему бледный, немо рыдал и смотрел в одну точку, всё поджав губы. Пак проследил за его взглядом и увидел свой конверт под подошвой лучшего друга. — Нет, Чонгук, — почти жалобно предупредил старший Чона, — это был подарок, там сущие копейки! Чонгук прекрасно понял, что именно требовал Попаданец Ким. Он поднял свои большие заплаканные глаза и посмотрел ему прямо в лицо. В глазах Тэхёна плескалась обида и ярость, он через молчание пояснил приказ. Настало время платить по счетам, — подумал Чон, после чего встал на четвереньки. Раздались удивлённые выдохи студентов, но никто не спешил снимать всё. Предупредительного взгляда Чимина было достаточно, чтобы не рисковать. — Это хочешь? — игриво протянул Ким, поднимая конверт с пола. — Деньги лишними не бывают, согласен, но просто так с ними ты не уйдёшь. Не тяни же, — про себя прошипел Чонгук, проглатывая ком в горле. Слёзы с кровью падали на кафель. —Дай закончить всё. — Ползи до меня как собака, — будто услышав просьбу, потребовал Ким, скрещивая руки и смотря сверху вниз. Наконец-то позиции сменились окончательно. Вместе с тем всё вокруг внезапно стало ещё тише. Чонгук слышал своё дыхание, груз в груди будто хрустнул. Он прошёл пару сантиметров, но потянул назад Чимин, приговаривая: — Идио́тина, если пытаешься вернуть мне конверт, Бога ради, забудь! Это был подарок! — Пусти, — коротко попросил Чонгук, но гортанно и с отчаянием. Пак удивлённо похлопал глазами и послушно отпустил. Младший продолжил ползти до чужих ног, с каждой секундой груз продолжал хрустеть. Он распадался. На душе будто становилось легче. — Ким Тэхён, ты с катушек слетел? — возгласил третьекурсник. Он не знал подробностей событий из начальной школы и не понимал важность момента. — Как сильно он тебе поднасрал, что ты до такого опустился?! — Это не так важно, — спокойно ответил тот, с ухмылкой смотря на потуги Чона. На самом деле, он не чувствовал полного удовлетворения. Он изначально ничего такого не хотел, прошлое всё ещё было травмой, но не из-за Чонгука. Тот был лишь катализатором его будущих метаморфоз в себя нынешнего, но наказать за проступки школьных лет, за обман и умалчивание всё ещё хотелось. Всё по честному. Спустя пару секунд Чонгук уже сидел на коленях перед ногами Кима, со всех сторон снова разносился шёпот и через них просьбы Богома разойтись по кабинетам. Но все стояли, такой спектакль было жаль пропускать. — Отдай, — потребовал Чон, не решаясь поднять на Кима заплаканные глаза. — Тебе стыдно? — Тэхён поднял его лицо за подбородок под восторженные «ахи» других студентов. Кулаки Чимина сжимались всё сильнее. — Я стыжусь уже восемь лет, мне не нужны твои напоминания, — Чон держал себя в руках, мысль о равноценной оплате унижением провела ещё одну трещину на грузе в груди. — Мне жаль, что всё это сделал, так уж сложились обстоятельства. — Обстоятельства? — усмехнулся старший. Он сильно поджал губы и сощурил густые брови, после чего сунул конверт с деньгами в ворот футболки Чона. — Если ты считаешь это виной обстоятельств, то за эти годы так и не усвоил ничего, самовлюблённый кусок дерьма. Виноваты все кроме тебя, да? Бедный Чонгук-и́! — громко сказал он, после снова переходя на средний, но грубый тон. — Плохой Ким Тэхён просто хотел дожить до утра выпив свои таблетки, а ты лишь установил справедливость. Молодец! Он слегка оттолкнул младшего, после чего прошёл к Чимину. Тот искренне надеялся, что всё это было одной большой шуткой, что они с Чонгуком сговорились и сейчас из кустов выскочит человек с камерой. Пранк — лучший из вариантов исхода. Но Тэхён не стал этого делать, он лишь грозно зыркнул в его сторону и громко сказал, не уточняя к кому обращался: — Больше не смей ко мне подходить. Очевидно, адресовалось обоим, только если с Паком эта ссора пройдёт максимум через неделю, то с Чонгуком будто объявлялся пожизненный бойкот.       Вечер выдался отвратительным. Студенты получили темы для обсуждения на год вперёд, Чимин поссорился с лучшим другом, Чонгук был унижен. Но впервые со встречи с Кимом спустя столько лет, Чона не мучило прошлое. Всю дорогу до дома (а его любезно подкинул третьекурсник) он не мог собраться и ждал, что свалится на кровать и пропустит несколько дней учёбы. Но даже перейдя порог квартиры он чувствовал лишь лёгкую тошноту и головную боль после слёз. Ничего более. Ни детского смеха, ни визгов Инхо́. Душевное умиротворение. Казалось, что позволив Тэхёну отплатить той же монетой он частично избавился от долголетних загонов. Действительно, всё по честному. Не понимая такой лёгкости на душе, он начал ждать возвращения отца. Наконец табу на тему о Кимах спало, всё в какой-то степени разрешилось и он мог спросить у старшего что же всё таки случилось с Тэхёном после того дня. Но отец так и не пришёл. Всю ночь Чонгук мучился, не понимая где того искать. Мобильного у Ильху́на не было, потому что он его постоянно терял и покупка нового теряла смысл. «На работу. Всего три завоза на склад» повторялось голове. Контактов начальства отца у сына не было, идти посреди ночи в никуда нельзя. Оставалось только ждать. Утром Ильхун так же не вернулся, Чонгук уже думал начинать обзванивать морги и полицейские участки. Старший из-за нестабильного здоровья мог попасть в передрягу, возможно даже валялся где-то в переулке. Невольно начала преследовать ужасающая картина с мёртвым телом отца, забытым всеми. Из-за переживаний об этом Чонгука не отпускали тошнота и головокружение. Учебный день был успешно пропущен, он почти до вечера слонялся по ближайшим улицам и искал непутёвого предка, грызя ногти и надеясь не обнаружить его испустившим дух. Почти час патрулировал двор, но Ильхун будто испарился. — Что же такое, Господи, — сказал он сам себе, сидя на лавочке. Солнце ещё светило, но темнота начинала наступать. Почти конец лета на дворе, длина дня укорачивалась. На секунду возникла мысль позвонить дяде Джево́ну — единственному человеку, который не бросил их восемь лет назад, но три попытки оказались безуспешными — телефон выключен. Тогда вспомнился Чимин. «Кто сказал, что мы друзья?» — зазвучали в голове свои же слова. Пак не был обязан содействовать после таких заявлений. Но он же неравнодушен... ко мне? — прошептал Чонгук, после в который раз убеждаясь в своём открытом эгоизме. Никаких явных доказательств чувств третьекурсника не было, Чон слишком возвышал свою роль, как ему самому показалось. Откинув последний вариант в лице Чимина, он решился позвонить в полицию, чтобы ещё раз разочароваться в обществе. Диалог с участковым района был короткий, запомнилось только его: «Сколько мужчине лет? Когда он исчез? Не прошло двое суток? Тогда мы не можем завести дело. Он не маленький ребёнок, наверно напился и спит где-нибудь, для ваших улиц это норма». Отвратительно, бесчувственно, но по законам. Чонгук устало вздохнул скинув вызов и откинулся на спинку скамейки. Он часто думал о том, что был главной проблемой своей семьи: одна ошибка в младшей школе лишила его только начавшейся карьеры, денег, дома, и даже матери, которая предпочла забыть о всех родственных связях. Но Ильхун с каждым годом становился ещё большим разочарованием. Кроме того, что он не смог взять себя в руки и начать достойно тащить на себе сына, что было его обязанностью (Чонгук себя на свет рожать не просил), так и постоянно ставил палки в колёса. Первые два года после ухода матери были худшими. Ильхун погряз в спиртном, постоянно попадал в обезьянник, откуда Чонгук его выводил оставляя все свои карманные. Когда этот период прошёл, а боязнь людей у старшего начала нарастать, он не мог найти работу. Его выгоняли взашей с малейшей подработки, потому выживать оставалось на пособия по безработице и подачки от Идже́, которые та прекратила присылать как только Чонгук окончил старшую школу (хотя до совершеннолетия до сих пор оставался ещё год). Чон обессиленно прикрыл глаза и начал думать. Жизнь снова пошла под откос. Мысли о несправедливости мира у него не часто возникали, ведь он это знал, но сейчас вновь напоминал себе. Не имея былых связей и знакомых, он не мог ни у кого просить помощи. Как только скинул один груз в лице задолженности Ким Тэхёну, вес другого в лице отца увеличился в несколько раз. Внезапно во двор въехал максимально нетипичный для местности внедорожник. Почти как у Чимина, только если его «KIA» была серой, то эта была ма́тово-чёрной. Чонгу́к приподнялся при первом же гуле мотора и не отрывал глаз от статного джипа, который проколесил весь двор и ехал в его сторону. Очередной мажор потерялся, — подумал Чон, но машина внезапно остановилась прямо перед ним. Тонированное окно опустилось, за рулём показалось хмурое лицо Попаданца Кима. Все ещё прекрасное даже в недовольстве. Чонгук ошарашено вскочил и поспешил зайти в подъезд, чтобы в лишний раз не нарываться. «Больше не смей ко мне подходить» оставалось правилом, он не боялся, нет. За прошедшую ночь всё практически разрешилось. Скорее, в нём говорило уважение к требованиям Тэхёна. Не хотел видеть — не будет. Но Чон не успел и ступить на первую площадку, как старший его окликнул: — Вернись! Чонгук неуверенно выглянул из подъезда, пытаясь понять ситуацию и к нему ли вообще обращался однокурсник. — Садись, — коротко потребовал Ким в ответ на удивлённый взгляд младшего. Тот не сдвинулся с места. — Садись, — уже больше акцентировал внимание на слове, — Я отвезу тебя к Чон Ильхуну. К твоему отцу.