Бессмертный.

«Ищи цветение своей души. Найди его среди теней и мрака. Ищи, пускай забыл уже, этих цветов прекрасный запах…»

      Пыль и жар застилали ему глаза, и ему приходилось моргать часто, почти непрерывно. Дышать было трудно, практически невыносимо; едкий, удушающий дым и гарь заполняли лёгкие. Чонгук отчаянно пытался ловить ртом воздух сквозь ткань, которую прижимал к лицу. Здесь было невыносимо с каждой секундой. — Эй, ты слышишь меня? Нужно выбираться отсюда, чокнутый! Давай руку! — кричал Чонгук, медленно подбираясь к сидящему в кресле юноше с угольно-чёрными волосами, который, кажется, даже не сдвинулся с места, продолжая смотреть на потенциального спасителя непроницаемым взглядом. Раскрасневшееся лицо Гука было перепачкано сажей, как и его руки и одежда. Чёрные холодные глаза, в которых плясали языки пламени, изучающе скользили по чумазому симпатичному лицу, на котором были отражены не только неподдельные страх и переполох, но и конкретная решимость; большие карие глаза «героя» храбро сверкали.       Всюду яростно ревело пламя, грозящее поглотить всех и вся в этой комнате. И Чонгук уж точно не хотел стать топливом для прожорливого огня. Он рванул вперёд, схватив сидящего в кресле юношу за тонкое запястье, потянул на себя. И искренне удивился тому, как холодна и бледна была чужая рука, несмотря терзающий кожу Чонгука жар. Но ещё больше Чон был поражен тем, как хрупкий и маленький на первый взгляд незнакомец жестко вырвал свою руку из сильной хватки Гука. Несмотря на всю кажущуюся хрупкость, он был силён. Чертовски силён. — Ты совсем спятил?! Умереть хочешь?       На прежде безразличном лице появилась некая тень иронии, губы скривились в жутковатой ухмылке. «Он же сумасшедший! Это он поджёг всё здесь?!» — промелькнула в голове Гука невероятная догадка. Кем бы не был этот ненормальный, ясно одно — им нужно убираться отсюда! — Здесь нельзя оставаться, понимаешь, ты, чокнутый самоубийца?! Бежим!       Потолок над головой угрожающе заскрежетал, и сверху посыпались искры и горящие щепки. Вот-вот всё рухнет им на голову, и Чонгук уже почти теряет сознание от удушливого чёрного дыма и гари. Но всё ещё не собирается сдаваться, инстинкт самосохранения отчаянно вопил и умолял об одном — немедленно драпать! Но Чон не мог и бросить здесь этого странного парня.       Гук вновь схватил незнакомца за плечи, вытащил из кресла, пытался закинуть на плечо и спасти упрямого засранца силой, но тот грубо оттолкнул Чонгука, его чёрные лисьи глаза убийственно глянули на парня. Чонгук закашлялся, его легкие были полны ядовитого дыма, и перед глазами всё плыло, стало сливаться в одно красно-оранжевое пятно. Он упал, всеми силами стараясь не терять сознание, продержаться ещё хоть чуть-чуть. «Неужели всё так и закончится? Какая глупая смерть» — промелькнуло в его голове.       Потолок вновь страшно загудел, заскрипел. Ревущее пламя подступало со всех сторон, перекрыло выход. Он остался в замкнутом кольце огня, его и черноволосого юношу разделяла стена пламени. Слезящимися глазами он видел, как чокнутый незнакомец, из-за которого он и полез в этот проклятый дом, всё ещё стоит и смотрит на него, на Чонгука, и его нечёткий силуэт будто бы расплывается из-за образующегося над огнём жара.       Чон пытался встать и вновь упал, с ужасом думая, что у него начались галлюцинации — расплывающаяся маленькая фигура начала приближаться к нему и прошла прямо сквозь огонь! И тот расступился перед юношей, языки красного пламени будто бы не дерзали касаться его, боязливо сжимаясь и уменьшаясь перед наступающим человеком. Беззаконное, ужасающее пламя не смело коснуться его, не дерзало опалить и поглотить.       Фигура приближалась. Глаза Чонгука расширились от ужаса и удивления: «Да кто он такой?!»       Но сознание Гука уже угасало и последнее, что он почувствовал, прежде чем все звуки и краски померкли — это чьи-то сильные руки, схватившие его поперёк туловища и начавшие приподнимать над полом. Потом — только тьма, окутавшая всё вокруг.

***

      Это был июль, но мир был наполнен запахом осени, а солнце было подобно тусклому бледному пятну, плывущему на затянутом серостью небе. На зелёном склоне, возвышавшемся над бушующим морем, стояли двое. В нескольких шагах — обрыв, будто пропасть. Они любят море; они понимают друг друга. Оно тоже всегда тоскует, думает о том, чего не может иметь; так же и они.       Юноша, что был повыше ростом, беспокойно вглядывался вдаль, в бушующее под напором ветра море. Он был неспокоен, что-то отчаянно терзало его. Но стоило чужим тонким прохладным пальчикам коснуться маленького шрамика на его скуле, как некое успокоение пришло к потерянной в метаниях душе. Он едва слышно вздохнул, прикрыв глаза, и его обветренных губ коснулась легкая улыбка. Юноша отдался этому нежному прикосновению. Холодная узкая ладошка легла на его щеку, поглаживая смуглую кожу. Он открыл глаза и устремил взгляд навстречу распахнувшимся ему любимым чёрным глазам, в них он мог видеть океан нежности. — Я бы оставил нас в этом мгновении, если бы мог. — Но ты не можешь. Но можешь сделать нас воспоминанием, которое сохранишь глубоко на дне своего сердца, под тысячью замками в памяти. — Как? — Поцелуй меня. Один протягивает руки другому, обнимает, притягивает ближе. Наклоняясь, целует мягкие губы, просто прикасаясь к ним, не врываясь дальше. Прижимаются друг к другу губами в совсем невинном поцелуе, ласковые руки взаимно обвивают, словно крылья, прячут от всего остального мира, не принимающего их любви. «Выродки!» «Развратные ублюдки!» «Уродцы! Позор вам!» «Горите в Аду!» «Поганые мужеложцы!» Отстраняясь, они заглядывают в глаза напротив. Таким, как они, нет места в этом мире. Так мало чего осталось. Но оба готовы разделить всё на двоих. — Ты пойдёшь со мной? — До конца. Грустная, нежная улыбка расцветает на красивом лице, он трепетно убирает вьющуюся черную прядь со лба возлюбленного. Затем берёт узкую ладошку в свою. И оба делают шаг в пропасть. Но Смерть примет лишь одного из них. Ведь второй проклят и его проклятье — единственная в мире вещь, которую разделить на двоих нельзя.

***

      Сильная головная боль и зуд в мышцах тонко намекали на то, что он ещё жив. Чонгука это немного радовало. Первое, что он почувствовал, придя в себя, был низкий противный гул в ушах, сопровождающийся объемным эхом. Вскоре он немного рассеялся и дал дорогу новым, но далеко не приятным, ощущениям. Адская жгучая боль в руке… Шум в ушах… Головокружение… Слабость и бессилие… Вкус кошачьих экскрементов во рту… Вот, пожалуй, и весь примерный букет ощущений, с которым его встретило вернувшееся-таки сознание. Попытка открыть глаза увенчалась успехом, хотя сознание и память возвращалась к нему неохотно и болезненно. В расплывчатом изображении Чонгук увидел перед собой большое белое размытое пятно. После того, как зрение самостоятельно сфокусировалось, стало ясно, что этим пятном был обычный белый потолок. В нос сразу ударил резкий и знакомый всем людям больничный запах. «Где я? — Родился в голове Чонгука справедливый вопрос, свидетельствующий о том, что теперь-то он точно пришёл в сознание. — Что со мной произошло?»       С трудом повертев больной головой из стороны в сторону, Чон пришёл к выводу, что находится в самой обычной больничной палате. И судя по окружающей обстановке, данная одноместная палата предназначена не для обычных смертных, а для хорошо обеспеченных людей. Стены обклеены дорогими светлыми обоями. На одной из стен, напротив него, висел широкий плазменный телевизор. Шкаф, тумбы, стол, стулья и кровать, на которой разместилась его персона, к дешёвой мебели не относились от слова совсем. Практически беззвучно работающий холодильник тоже. Через стеклопакеты и в без того светлое помещение проникал теплый и мягкий солнечный свет. СТОП! Чонгук даже подскочил на своем лежбище от резких воспоминаний, ударивших в голову. Кафе. Комичное расставание с дурой-бывшей. Вечер и снег. Темная улица. Большой старый дом. Пожар. Огонь. Странный человек с пронзительными, почти кошачьими глазами. Тяжело дышать. Обжигающий легкие жар и гудящее пламя повсюду. Потом опять этот взгляд и… Темнота. Всё.       В голове сразу родилась тысяча и один вопрос. Почему он ещё жив? Как он выбрался из дома, если повсюду был огонь? Куда делся тот чокнутый парень? Выжил ли он? Это он помог ему выбраться? Если да, то каким образом? Давно ли он валяется без сознания в дорогущей, элитной и явно платной палате? Кто вообще мог его сюда положить, если его друзья и сам Чон, откровенно говоря, совсем не богатеи? Господи, сколько непонятного… «Ладно, — мысленно махнул рукой Чонгук, откидываясь на подушки. — Ноги целы, руки на месте, голова не отвалилась… Уже несомненная удача! А дальше буду разбираться по ходу пьесы. Вот только… Тот парень. Что с ним стало?»       Провалявшись ещё какое-то время, Чонгуку надоело бездельничать, тупо глядя в потолок, поэтому он решил начать действовать. Только он собрался встать с кровати и отправиться на поиски еды, как железная ручка скрипнула и дверь отворилась. — Гук-и! — с громким возгласом в палату вихрем ворвалось нечто маленькое, шустрое и огненно-рыжее и завалило ошарашенного звуковой атакой Чонгука на подушки, крепко сжимая того в объятьях. — Чимин-щи! Отпусти, задушишь, медве-эдь… — Милый, отпусти его, а то бедный крольчонок уже аж посинел от нехватки воздуха, — посмеиваясь, следом вошёл Тэхён. — Ты как, нормально? — с беспокойством посмотрел на него наконец-то отлипший Чим, присаживаясь на край кровати. — Врачи говорят, что ты пиздец как легко отделался в том пожаре… — Всё нормально, хён. Не переживай. — Тогда позволь спросить — какого, культурно выражаясь, хрена тебя вообще понесло в тот дом, а? — уже грозно, словно разозлённая мать, спросил Пак, стукнув маленьким кулачком по лбу Гука. — Аккуратней, Чим, он только недавно в себя пришёл, — предусмотрительно сделал ему замечание Тэхён, деловито вытаскивая из пакетов и раскладывая на столе фрукты. — Не учи меня детей воспитывать! — фыркнул Чим. — Этому ребёнку давно уже надо объяснить, что лезть в огонь нельзя — он жжётся. — Этому ребёнку уже почти двадцать два, — закатил глаза Ким, чистя яблочную дольку ножом. — Да, и что? Ты видишь это? — Чимин аккуратно приподнял перебинтованную правую руку Гука. — У него ожог, между прочим! Как представлю, что могло быть ещё хуже — аж в дрожь бросает… — Спасибо за беспокойство, хён, но я, вообще-то, здесь. — подал голос Чон, привлекая к себе внимание. — Так что говори о том, как ты переживал, мне, пожалуйста. — Я тебе лучше пинка дам, когда ты выпишешься. Чтобы не лез, куда попало! — Спасибо, хён. Ты просто душка. — Чим, мы пришли, чтобы поддержать его, а не калечить, — с улыбкой произнёс Тэ, поднося ко рту своего парня очищенную дольку. Тот приоткрыл рот, позволяя Киму покормить себя. Игриво подмигнул. — Как давно я здесь? — осторожно прервал их Гук, вопросительно глядя то на одного, то на другого. — Почти двое суток. — ответил Тэхён. — Тебя привезли вчера ночью. Человек, который вызвал скорую, сказал, что нашёл тебя на дороге, рядом с горящим домом. Без сознания. — А что там с домом? — Сгорел, совсем сгорел, — поёжившись, пробормотал Чимин. — Одни чёрные головешки остались. Пожарные вообще ничего не могли сделать; бились, бились — впустую! Говорят, огонь был очень сильный и страшный. Мы чертовски испугались за тебя, Гуки. Когда узнали, что ты в больнице, я думал, что поседею от ужаса. Мы с Тэ сразу к тебе примчались. Но доктор сказал, что ты отделался ожогом на руке и легким ожогом легких. — А… А рядом со мной не было ещё кого-нибудь? — осторожно решился спросить Гук. — Больше никого не удалось спасти? Тэхён и Чимин удивленно переглянулись, отрицательно мотнули головами. — Ты был один, Гук-и. — Вы уверены? Точно никого не нашли больше? — с надеждой в голосе спросил Гук, вцепившись в рукав Тэ и вглядываясь в его глаза с непонятной тревогой и мольбой. Тот снова отрицательно качнул головой. — Нет, никого, Чонгук-и. — Если кто-то и был, то… — Чим замер на половине фразы, судорожно сглотнул. — То он остался в том доме. А сейчас на его месте только гора пепла и обугленных головешек. Я не думаю, что кто-то мог выжить в том огне, Гук-и. Сомневаюсь, что даже останки возможно будет отыскать. — Чёрт… — непонятная горечь появилась во рту. Но Чон тут же одернул себя — почему он вообще переживает за судьбу неизвестного ему человека, которого, может, и не существует вообще? Может, ему привиделось? Дыму надышался, вот что. Точно, так и было. — С тобой… был кто-то ещё? — осторожно поинтересовался Чим, вглядываясь в лицо друга. — Нет, хён. Никого. Мне просто показалось.       Через некоторое время его друзья попрощались и ушли, пообещав навестить завтра. И только спустя минут двадцать после их ухода Чонгук неожиданно и смачно ударил себя ладонью по лбу. Самое главное-то он спросить забыл — почему он лежит в этой дорогой по всем меркам палате? Доктор, который заглянул к нему, неопределенно пожал плечами и туманно ответил, что его палата полностью оплачена и он тоже не имеет понятия, кем. Этот вопрос решался с главврачом. Чонгук раздраженно вздохнул, решив не заморачиваться и плыть по течению.       Оставшись в палате один, Чонгук блаженно растянулся на мягкой кровати, надеясь бессовестно предаться сладкому послеобеденному сну, но…выспаться не удалось, в дверь постучали. — Войдите! — громко произнёс Гук ещё не появившемуся посетителю. — Чимин-щи, если ты опять забыл свой шарф, то… И через секунду он застыл, как каменный.       В палату неторопливо вошёл невысокий, стройный юноша с чёрными, вьющимися волосами. Он был одет в дорогое пальто от Berluti, а руки в чёрных перчатках держали какой-то пакет. Внимательные чёрные глаза, встретившись с ошеломленным взглядом Чонгука, насмешливо сощурились. Неожиданный посетитель медленно приблизился к Чону. А тот будто совсем потерял дар речи, молча хватая ртом воздух, как выброшенный на берег карась.       Остановившись у изножья кровати, незнакомец внимательно, изучающе рассматривал полулежащего на ней парня, который был сейчас бледен и вообще выглядел так, будто приведение увидел. Черноглазый ехидно сощурился, и до ушей Чонгука донёсся тихий, немного хриплый, пробирающий до мурашек, голос: — Ну здравствуй. Герой.