Бессмертный.

«Из чего бы ни были сотворены наши души, его и моя — одинаковы…»

      Сказать, что Чонгук был в замешательстве — не сказать ничего. Он действительно охренел (нельзя подобрать другое слово; все остальные — неточные). Перед ним сейчас, загадочно ухмыляясь, стоял тот самый парень, который был в горящем доме!       На вид ему можно было бы дать не больше двадцати лет. Невысокий, худощавый, с аккуратными, даже слишком красивыми для парня чертами лица. Он выглядел бы совсем мальчишкой, если бы не держался как вполне зрелый и взрослый человек. В чёрных раскосых глазах не было и тени юношеского озорства, не было искры. Они были будто бы потухшие, матовые, без блеска. Такие глаза бывают у совсем взрослых, даже пожилых людей, которые очень устали от жизни и просто готовы к тому, что она вскоре закончится. Мудрость долгих прожитых лет была в тех глазах.       Такой поразительный контраст бросался в глаза. И Чонгук даже невольно заинтересовался этим странным типом. «Богатей, — подумал он, разглядывая гостя: — Явно родители обеспечивают. Не сам же он, в самом деле, может оплачивать такие дорогие шмотки в таком юном возрасте? Мажорик. Спросить, что ли?» — А сколько тебе…эээ…вам лет? — вырвался у Гука совсем несуразный вопрос. Брови его посетителя удивленно приподнялись. Он посмотрел на Чонгука так, как смотрят на тихих и безобидных дебилов. — Это точно тот самый вопрос, который тебя сейчас интересует? — голос у незнакомца был с небольшой хрипотцой, притягательный, более зрелый, чем его внешность. И Чонгук заметил, что он даже немного шепелявит. Это невольно умиляло. — Вообще-то нет, но… В моей голове сейчас такой беспорядок, что я не знаю, на каком из двух тысяч миллионов вопросов мне остановиться и… — И ты остановился на самом абсурдном, — на чужих губах расцвела ироничная улыбка, и Чонгук даже невольно залюбовался. «Он считает меня шутом? Что же, я не против повеселить его ещё какое-то время. У него очень сладкая улыбка». — Ладно, я буду посерьёзнее… Итак. Где я? — Так. Счётчик абсурдности зашкаливает. Давай-ка ты немного подумаешь и тогда спросишь. — насмешливо фыркнул его гость, расстегивая пальто. И Чонгук обиженно заткнулся. Это не он виноват, что находится в полной растерянности. Он вообще тут — первая жертва! Это этот тип с толку его сбивает!       Пока Гук дулся, эта черноглазая бестия (как его про себя окрестил сам Чон) снял одну за другой перчатки, скинул с себя дорогое пальто и повесил его на спинку стула, расхаживая теперь в белом свитере. Из пакета, который принёс с собой, начал доставать какие-то фрукты, витамины и даже небольшой кошелёк. Его, Чонгука, кошелёк! — Эй! Это же мой! — встрепенулся Гук, словно не поверив своим глазам. — Но Чим сказал, что его не было при мне, когда меня привезли сюда! — Чим — это тот рыжий неугомонный парнишка? — усмехнулся его загадочный гость, держа в руках и поигрывая вещью Чонгука. — Да, я нашёл его. Он выпал, когда мне пришлось тащить на себе твоё бестолковое тельце. Немного обожжен, но ничего страшного. Сгореть не успел. И я сейчас не только о твоём скудном кошельке. — Эй, ничего он не скудный! Я просто студент и… Ч-чего? — не успев как следует повозмущаться, прервался на половине фразы Гук, удивленно вскидывая брови. — Так это ты меня вытащил? Ты… Кто ты такой? — Всё ещё не те вопросы, но уже ближе. Давай для начала познакомимся, Герой. Меня зовут Мин Юнги. А ты Чон Чонгук. Я прочитал имя в твоём студенческом. — опережая открывшего было рот Гука, ответил черноглазый. — Ты меня с ума сводишь, Мин Юнги. — недовольно буркнул Чон, забирая из чужих рук свой немного обожженный кошелек и задумчиво вертя его в руках. — Причем в плохом смысле этого слова. Ты ответишь на любой мой вопрос? И обещаешь больше не издеваться? — Обещаю. — улыбнулся Мин. — Ладно, так. Ммм… Это ты оплатил эту палату для меня? — Я. — Зачем? — спросил Чон, но тут же одернул себя и мысленно зафейспалмил. — Должен же я был хоть как-то отблагодарить своего Героя. — весело ответил Юнги. Его забавлял этот маленький, глупый парнишка. Давно он так не веселился, глядя на кого-то. — Н-но я… — уши Чонгука пылали. Этот Юнги смущал его всё больше и больше. Своей сладкой улыбкой. Своим голосом, зовущим его «Героем». — Я ведь не спас тебя! Я отключился. Было ужасно жарко. Я испугался, что мы оба умрём там. — О, ты просто не осознаешь всего героизма! Отчаянный храбрец, увидев в горящем домике несчастную жертву, с отчаянным боевым кличем рванул спасать её и почти вытащил из грозного пламени. Это достойно похвалы! Неважно, что сам немного подкоптился, но ведь главное — намерения! — Да ты… просто издеваешься надо мной! — догадался Чонгук и его глаза блеснули от возмущения, горло перехватило от обиды. — Догадался сам? Умнейший из мужчин! — рассмеялся Мин. Только вот Чонгук мог видеть, как вслед за сахарной улыбкой чёрные глаза оставались всё такими же; усталыми и непроницаемыми. Грустными. — Тебе очень больно? — тонкие пальчики коснулись перебинтованной, обожженной руки Гука и тот вновь невольно покраснел. Они осторожно скользнули вдоль ткани бинтов, едва касаясь её, и, достигнув участка здоровой кожи у запястья и основания раскрытой ладони, замерли. Чонгук поймал себя на том, что он задержал дыхание, следя за этим движением. «Он…заигрывает со мной?!» — Н-нет, не больно. — Лжец. — сладкая улыбка вновь появилась на чувственных губах. И Гук мысленно перекрестился. Пусть небо ему на голову упадет, если этот парень ему не нравится. Чон чувствует себя школьницей, которая видит перед собой крутого парня и уже придумывает имя их детям. Ещё никогда в своей жизни он не испытывал симпатию так быстро и к едва знакомому человеку. — Ты так и не сказал, сколько тебе лет. — Достаточно. Все мои. — неожиданно холодно ответил Мин. И Чонгук понял, что это не самая лучшая тема для разговора. — Что ты делал в том доме? Он же был заброшенный и старый совсем! — немного помолчав и собравшись с духом, выпалил Чонгук. — У каждого из нас есть тайны, которые хранят наши умы. Я пытался сгореть. Но меня спас один глупый кролик, который возомнил себя Героем, а на самом деле сунулся не в ту норку. — Ты пытался…сгореть?! То есть…убить себя, да? Но…зачем? — ужаснулся Гук. И не знал, что больше его ужасало: то, что перед ним сидит потенциальный самоубийца или то, с каким спокойствием он об этом говорит. — Всем рано или поздно надоедает жить, Гук. Но тебе стоило бы о себе задуматься. Ты понятия не имеешь, что сделал. Вместо того, чтобы думать о других, думал бы лучше о своей белой шерстке, крольчонок. — В голосе Юнги звучала сталь. В нём больше не было насмешки или мягкости. Лишь раздражение и жесткость. — Герой, думающий, что сможет спасти запертую в кольце огня жертву. Но в итоге спасать пришлось самого благородного идиота. Знаешь, как было в древнем Китае? Тонущего человека не имели права спасать, так как это считалось вмешательством в его судьбу. За это казнить могли. Ну а ты вмешался в мою судьбу, Чон Чонгук, глупый Герой. И впредь я хочу, чтобы ты вбил в свою голову одно золотое правило — Научись Бояться Смерти. Чонгук вдруг почувствовал то, что было в Мин Юнги. Отражение его души. Воспоминания и давно пережитая жизнь, отброшенная в прошлое, но не забытая, отпечатком глубоким оставшаяся. Черная длинная полупрозрачная ткань, развивающиеся на ветру; старинные дома со скрипучими лестницами; запах книг, что хранились долгие годы на пыльных чердаках; темные ночи и туманные утра; запах мокрого асфальта; забитые гниющими досками окна; всепоглощающее чувство, будто кто-то следит за тобой, даже когда ты находишься совершенно один. Дрожащее пламя свечей. Много размытых бледных лиц во тьме. Тающий воск. Одиночество, словно пьедестал. Он смотрел в чужие глаза и видел всё это, будто что-то далёкое, из прошлой жизни наталкивало его на эти видения. — А ты боишься?.. — после недолгого молчания сурово спросил Чонгук, без страха вглядываясь в чёрные, непроницаемые глаза. — Ты — мажор, который насытился жизнью, ищешь Смерти? И требуешь других бояться её? Это противоречиво. — Я откладываю смерть, живя, страдая, ошибаясь, рискуя, отдавая и теряя. Ты ничего не знаешь обо мне. Ничего. — фыркнул Юнги, накидывая на плечи своё пальто и направляясь к выходу из палаты. — И будет лучше, если забудешь обо всём, что видел в том доме. — Я не смогу забыть. И тебя я уж точно не забуду, Мин Юнги. Рука в чёрной перчатке, прежде тянущаяся к ручке двери, дрогнула. Мин Юнги обернулся, чтобы взглянуть на сидящего на кровати парня. Впервые в его глазах Чонгук смог прочитать удивление. И интерес. — Почему? — Просто…ты особенный. — едва слышно выдохнул Чонгук, всё ещё не в силах оторваться от чужих глаз. Они каждый раз будто притягивали его взгляд. Мин Юнги быстрым движением откинул со лба волнистую прядь чёрных волос, его губы дрогнули в легкой улыбке. — Выздоравливай. Мой Герой. Когда дверь за ним закрылась, Чонгук с глухим стоном откинулся на подушки, устремляя взгляд в белый потолок. На его губах гуляла глупая улыбка. — «Мой Герой»…? Эпично. Мне нравится.

***

      Вскоре его выписали и это не могло не радовать. Это значило, что ему не придётся проводить праздник в одиночестве в скучной и поднадоевшей уже палате.       Но было кое-что, из-за чего Чону всё же не хотелось покидать больницу. Каждое утро, день и даже вечер он ждал, когда дверь тихонечко распахнётся и войдет его черноглазая бестия, которая плотно засела в мозгу несчастного Чонгука.       Он был красив, это правда. Особенной красотой, изящной. Совсем не тот тип, который обычно нравился Гуку. Но… Это проклятое «но».       Но каждый раз, когда дверь открывалась и Чонгук с воодушевлением оборачивался, он видел либо непослушную рыжую шевелюру друга или беспристрастные, пресные лица врачей и медсестер. Юнги больше не приходил к нему. «Герой» в Чонгуке начал потихоньку увядать.

***

«И если озарит сегодняшнее небо луна — не захочешь ли ты со мной прогуляться?»

— Ты выглядишь совсем другим, любимый. Зима и снег тебе к лицу.       Они шли, держась за руки. Вокруг не было ни души. И правда, кому ещё захочется гулять зимней ночью, когда вокруг лишь размеренно мерцающий снег и прохлада, оседающая на коже и волосах? Луна и звёзды только и делают, что светят для влюбленных.       Если бы люди каждую ночь выходили на улицу и смотрели на звезды, они бы жили по-другому. Ведь когда ты всматриваешься в бесконечность, понимаешь, что есть вещи более важные, чем те, что люди делают каждый день А они шли, вдыхая холодный воздух, что очищал изнутри. — Если однажды наступит весна, она способна даровать жизнь даже мертвому. Если весна пробивается сквозь мерзлоту, если деревья снова расцветают — значит и ты можешь; значит и твоя душа так умеет — Молчи. Нельзя говорить о весне. Зима может услышать. Лучше обними меня, ладно? Покрепче.       Мужчина смотрит на него и улыбается, сжимает узкую ладонь крепче. Любуется. Он всегда был как мечта. И как невообразимо то чувство, когда ты можешь держать свою мечту за руку, целовать её, кожей чувствовать теплое дыхание. Его мечта имеет чёрные, самые прекрасные на свете глаза. Трещинки на обветренных губах. Шероховатую, бледную кожу. Он не идеален. Но прекрасней во всем целом мире ничего нет.       Подлинная красота таится в надломах, трещинках, едва заметных шероховатостях и ошибках. Красиво, когда что-то не так. Красиво, когда неправильно. Как их любовь. Она неправильна. Запретна, грешна. — Придет время, и все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, и никаких не будет больше тайн. А пока надо просто продолжать жить. — Я не могу умереть, и прежде просто существовал. До того, как встретил тебя, любимый. И теперь я ужасно боюсь… — Боишься? — легкая улыбка коснулась губ, и смуглая рука нежно коснулась чужой бледной щеки. — Боюсь, что ты уйдешь. А я останусь, так и не сумев отправиться следом. Я знаю, что даже если отдам всё, что есть, не смогу в обмен встретиться с тобой на том свете. Мне нет места в Раю и Аду. И не будет места на этой земле без тебя. Чувствую себя на грани бытия, словно призрак с бьющимся сердцем. — Твоё место в моем сердце. Навсегда.       Мужчина склонился над возлюбленным, мягко касаясь потрескавшихся губ своими. Он чувствовал, как дрожат чужие ресницы, едва касающиеся его лица. Так они были близко, очень близко. Его теплая ладонь легла на затылок юноши, а вторая на холодную щеку. Он держит в своих руках весь мир. На самом деле — лишь проклятого на вечную жизнь человека. Но этот человек и есть весь мир. Далёкая мечта — до, и весь смысл — после. — Мы будем вместе встречать весну, любовь моя. Серо-сиреневые облака, спокойно плавающие по небу; вечерние прогулки; мечты о теплых солнечных деньках. Утро будем встречать вместе, просыпаясь укутанными в теплые объятия мягких одеял. Деревья в нашем саду, что замерли в ожидании весны, будут цвести.

«Несмотря на то, что я часто нахожусь в глубине своих страданий, все еще есть спокойствие, чистая гармония и музыка внутри меня»

Это всё благодаря тебе, любовь моя. Но ты ушёл, ты так давно покинул меня. Но теперь я, наконец, нашёл… Нашёл того, чьи глаза так сильно похожи на твои, Мой Герой.

***

— Нет, так не пойдет. Если ты будешь и дальше изображать унылую куриную жопу, то никуда я больше с тобой не пойду. Баста!       Чонгук поморщился, небрежно махнув рукой на «угрозу» Тэхёна. А тот страстно пожалел о том, что несёт в обеих руках по два пакета и отвесить подзатыльник Гуку не получится. — Ну, Гуки, перестань. Завтра уже праздник, а ты тут лужицей расплылся. Прекрати уже. — Я в порядке, Тэ. Просто настроение никакое. — Знаем мы, из-за кого ты такой… хе-хе…никакой. — Чего? — недоверчиво покосился на друга Чон. — С чего ты взял, что у меня такое настроение из-за кого-то там? Я просто… — Просто пиздец как скучаешь по тому парню. В воздухе между ними повисла пауза. И челюсть Чонгука. — О…откуда ты…?! — Я видел его, мельком. Он разговаривал с главврачом, договаривался насчёт твоей палаты. Слишком миленький, чтобы ты не обратил на него внимания. Я хорошо знаю твою гейскую душонку, Гуки. Я не хотел давить, но теперь пришла пора расставить все точки. Кто он? — Тэ… — Колись, несчастный! Иначе я расскажу всё своему милому Чиминни, и он-то точно все соки из тебя выжмет. — Не надо! — испуганно отшатнулся Чонгук. Он очень хорошо знал, что эта рыжая крошка с лицом ангела способен весь Ад вверх ногами перевернуть, чертей заставить стоять в строю по струнке, а самого Сатану в воскресной школе бегать с колокольчиком и лично отзванивать звонок на урок. — Я расскажу тебе, ладно… Но позже, хорошо?       Торговый центр гудел. Всё сверкало, бренчало, пело, блестело. Народу было полно. Они пришли сюда за последними приготовлениями к новогодней вечеринке и Чимин каждые полчаса названивал, припоминая о всё новых вещах, которые просто необходимо купить, иначе праздник будет непременно испорчен. Тэхён лишь тяжело вздыхал и злобно зыркал на очередное Чонгуково: «Каблук». В итоге, они прошатались по магазинам около трёх часов.       И в одном из залов, через который нужно было пройти, проходила какая-то благотворительная выставка. Чонгук никогда не был большим поклонником искусства, но некоторые работы, за которые цеплялся взгляд, очень даже привлекали. Будто притягивали чем-то. Пляж. Море. Снежная зимняя ночь. Какие-то силуэты, лица, люди и фигуры. Картины были написаны с большим мастерством. Некоторые работы были сделаны в графике, простым карандашом, но и в них мастерства автора было не меньше. — Очень неплохо, да, Гуки? — задумчиво произнёс Тэ, прогуливаясь вдоль стеллажей с работами. — Этот художник очень интересный, но… Мрачновато, тебе не кажется? — Человек всегда глубже, чем мы можем предположить. Мне нравится надпись в музее Прадо: «Бережно относитесь к тому, чего вы не понимаете. Это может оказаться произведением искусства»… — Неожиданно даже для самого себя изрёк Чонгук, внимательно вглядываясь в каждую работу. Всё это пробуждало в нём что-то странное, тоскливое, давно позабытое. Будто из прошлой, потерянной жизни. — Ого. Неожиданно слышать от тебя, Гук. Они уже совсем собрались уходить, как Тэхён неожиданно затормозил, из-за чего Чонгук буквально впечатался в его спину, недовольно пробубнел что-то оскорбительное. — Ну, чего замер, блин? — Гуки… Смотри. Чонгук глянул в том направлении, куда указывал Тэ и буквально обомлел. На одном из форматов простым карандашом был изображен портрет. Чонгук не поверил своим глазам, подошёл ближе. С одной из работ, вывешенных почти в самом конце, на Чон Чонгука смотрел он сам.