Бессмертный.

«Но это только ты. А фон твой — ад. Смотри без суеты вперед. Назад без ужаса смотри. Будь прям и горд, хоть и раздроблен изнутри, зато на ощупь тверд…»

       Чёрные от грифеля пальцы ловко орудовали карандашом, оставляя на некогда чистой твёрдой бумаге нужные художнику штрихи и линии. Мягкий, тихий и теплый свет от множества ламп создавал то самое нужное количество света. В углах комнаты-студии залегли тени, и мерцающая холодом полная луна смотрела на юношу сквозь стеклянный потолок и такие же стеклянные стены. Но её слабое холодное свечение не достигало его, так как растворялось в теплом искусственном свете ламп. Была глубокая и тихая ночь, и тишина в студии прерывалась лишь скрипом и шарканьем карандаша по бумаге.       Внимательные чёрные глаза следили за каждой линией, за каждым движением. Ему хотелось, чтобы всё было идеально в этот раз. Ведь сейчас вокруг него на полу было брошено около десятка форматов с изображением некоего молодого человека, с самых разных ракурсов, с разными эмоциями на красивом лице. Но лишь одно всегда оставалось неизменным на каждой из работ — большие темные глаза мужчины каждый раз не были направлены на зрителя, а смотрели в сторону, мимо, будто бы не желая видеть или замечать зрителя или самого художника. И именно поэтому Мин Юнги счёл их негодными, неидеальными. Но готов сидеть до самого рассвета ещё несколько дней, лишь бы получить желаемое в итоге.       Последний штрих, умелым движением пальчика подтёр чуть в нужном месте и, немного отодвинувшись от мольберта, взглянул на готовый портрет. И тут же издал вздох горького разочарования. — Давай же…посмотри на меня, пожалуйста… — жалобно промолвил Юнги, осторожно, трепетно касаясь кончиками пальцев маленького нарисованного шрамика на левой скуле изображенного им мужчины. — Посмотри на меня, прошу.       Он будто и правда ждал ответа, которого, конечно же, и быть не могло. Но всё ещё с такой тоской смотрел, нежно оглаживал пальцами шероховатую, сухую бумагу. Всего лишь мёртвую бумагу. Затем болезненно поморщился, поднялся со своего места и отошёл от станка, отворачиваясь и закрывая лицо руками. Не помогло, ничего не получается.       Сколько на часах? Три часа ночи, может, четыре? Юнги не знает, он уже потерял счёт времени, находясь здесь. Но он никуда не спешит, а значит, за временем следить незачем. Оно всё равно не властно над ним.       Юнги случайно наступает босой ногой на одну из брошенных на полу работ, смотрит на неё, пытается отыскать тысячу причин, чтобы понять, почему она отвратительна и ужасна, как и остальные, но все попытки сводятся лишь к одной — эти большие и красивые, пусть и нарисованные, глаза не смотрят на него, на Юнги. И это может значить лишь одно — Юнги забывает, каков этот взгляд, когда направлен на него самого. Эта мысль ужасает, заставляет хотеть биться головой о стены, рвать волосы и рычать раненным зверем… Ведь самое страшное — забыть. Юнги обещал не забывать, клялся своему любимому, перед тем, как оба шагнули в пропасть, где внизу с нетерпением ждала Смерть.       Мин Юнги ждёт смерти, которая отреклась от него.       Ждёт с таким нетерпением, что готов принести ей в жертву всё своё время, свою старинную душу и мудрость прожитых лет, все времена года. И совсем не будет жалеть о содеянном. Ему нужна Смерть как избавление, как милость.       Смерть — избавительница. Она не заставит повторять жестокие, но правдивые слова: «Если мы все одиноки, то в одиночестве мы все вместе». Глупцы говорят, что Смерть страшна всегда, что она грустная и полная мрака, как зимняя беззвёздная ночь. Мин не согласен: настоящая грусть приходит вместе с летом, когда не можешь разделить всеобщую любовь к солнцу. Для тех, от кого отреклась Смерть, знают, что страшна бесконечность существования и время, которое отнимет у тебя всё, что ты успел полюбить за всю свою бесконечно долгую жизнь.       Юнги знает — после Смерти есть дорога дальше, продолжение. Их путь не кончается Смертью. Но то, что ощущает уже долгие десятилетия — это тяжесть и непомерную усталость.       Мин Юнги устал от жизни ещё когда на нём не было этого проклятья.       Это произошло в 1888 году. Юнги был сыном богатых родителей, избалованный и пресытившийся жизнью. Всё казалось ему серым, пресным и безвкусным, как вода. Краски потускнели и никакой радости в душе не было. Только одиночество.       И тогда Юнги решился на самый страшный грех, казавшийся выходом, — Самоубийство.       Он убил себя, бросившись вниз с обрыва, прямо в море. Дальше — только темнота и моменты адской боли. Холод и пустота, охватившие всё тело.       Юнги помнит, что тогда почувствовал, будто стал лёгким, будто бесплотным. Серая, как дождь, завеса мира отдернулась и его окутал мягкий свет. Его душа будто расцвела на несколько мгновений, но потом странное, ужасающее чувство вдруг родилось в нём и стало стремительно разрастаться, поглощая всю его бестелесную сущность. Огромная боль, словно чёрная дыра затягивала в свои когтистые лапы. Уже не было света, вокруг — тьма. Мин Юнги понял — Бог отвернулся от него. Отныне дорога дальше была закрыта для Юнги. Его персональный Ад, в котором заточён навеки, — это вечная жизнь, от которой он и пытался сбежать.       Юнги не знал, сколько прошло времени, но когда его глаза вновь открылись, он чувствовал, что вновь может дышать, его уже плотного, физического тела мягко касались холодные волны, а он сам лежит на мокром песке.       С тех пор Юнги перестал стареть, и его душа была навечно заключена в теле семнадцатилетнего мальчишки. Отчаяние приходило к нему с каждой новой попыткой убить себя. Лезвие не могло проткнуть кожи, как сильно бы Мин не давил. Яд не мог отравить. Больше не было нужды в еде и воде. Петля, пули, ножи, высота, кислота, хищные звери, вода, огонь, старость — ничто больше не могло убить Юнги. И тогда-то он познал истинный Ад, в котором заперт и обречён на вечные муки. Он смеялся очень долго, надрывно, до хрипа. У Бога действительно извращенное чувство юмора, если он наказал его именно так, а не традиционным огнём, котлом и чертями с вилами. Можете представить себе, что будете вечность переживать то самое, от чего пытались найти спасение с помощью смерти? Ужаснее участи просто нет.       Но спустя несколько десятков лет Юнги встретил ЕГО. И застывшая, будто цветок во льду, душа вновь начала оттаивать, возвращаться. Именно в тот день, когда в Юнги вспыхнули чувства к НЕМУ, Мин и начал по-настоящему жить. Яркость красок, насыщенность запахов и даже тяга к жизни пришли в сердце, где никогда не были.       Чувства оказались взаимны. В те дни с каждым шагом, что они делали, проливался живительный свет, что позволял любить и дышать чистым, очищающим воздухом на двоих. Но счастье было недолгим.

***

— Тебе что-то нужно?       Мальчишка загадочно улыбнулся в забавной щербатой улыбке. Мин хотел было обойти загадочного мальчишку, но настойчивый малыш вновь перегородил ему путь, пряча руки за спиной. — Ты хочешь поиграть, маленький? — Тшш… Мы и так играем.       Юнги скептично хмыкнул, окидывая его сверху вниз изучающим взглядом. Невольно улыбнулся, заметив лохматый букет цветов, который пятилетний мальчишка прячет за спиной. Его улыбка такая широкая и яркая, что Юнги невольно чувствует симпатию к этому настойчивому ребёнку. — Что ты делаешь? — Тише, — переходит на шепот малыш, пальчиком подманивая Юнги к себе, и тот наклоняется к малышу. — Тайное задание! — Тайное задание? — Юнги тоже невольно переходит на заговорщеский шепот и усмехается на хитрую улыбку мальчика. — Это твоё. — Малыш впихивает в руки Юнги потрепанный букет полевых цветов, некоторые из которых были вырваны с корнем. Мин отвлекся на эти цветы и пропустил тот момент, когда мальчишка быстро коснулся его щеки губами. — Что ты делаешь? — Мне нравится, что твоё лицо похоже на цветок, поэтому я решил принести тебе целый букет, — говорит он, подмигивая. И на несколько секунд его детские ручки обвились вокруг бёдер Юнги, подарив смущенному и удивленному Мину сумасшедшие и милейшие объятия. — Я обязательно подарю тебе ещё один такой, но побольше, когда подрасту, идёт? — победно смеясь, проговорил малыш, собираясь бежать домой. — Только ты никому больше не позволяй дарить тебе цветы, ладно? Теперь у тебя есть я! — Идёт. — невольно улыбнулся Юнги, глядя вслед убегающему счастливому малышу, чьи глаза заблестели искренней радостью, когда он услышал ответ юноши, который был вдвое выше его и выглядел втрое старше.       Юнги ещё вернётся сюда, будет возвращаться каждые пять лет, но не из-за красоты здешних мест, не из-за добродушия местных людей, не из-за спокойствия и умиротворения, которое ощущается в этом крае. А только из-за обещания, данного взлохмаченному, забавному мальчишке, который смотрел на него большими карими глазами, полными самой большой искренности и восхищения.       Каждый раз, когда Юнги гостит у хозяев здешних земель, он с некой гордостью и нежностью видит, как их младший сын, тот самый мальчишка с горящими глазами, вырос за его отсутствие.       За всё время его путешествий по миру, некогда маленький мальчик становился понемногу мужчиной. И в каждый визит Мина вновь и вновь дарил ему букет свежих полевых цветов.       Юнги не удивился, когда увидел, что мальчик стал на голову выше и вдвое шире в плечах. Не удивился, когда на возмужавшем, чертовски красивом лице каждый раз при виде Мина расцветала улыбка, а большие карие глаза смотрят по-прежнему влюбленно, но уже немного иначе, в них теперь горел некий огонь, заставляющий Юнги смущенно опускать взгляд. И Мин совсем не удивился, когда одним вечером, по дороге в отведенную ему спальню, крепкое сильное тело прижимает его к стене и горячо шепчет признание на ухо. И было совсем не до удивления, когда их губы слились в долгожданном поцелуе. Его мальчик вырос и стал мужчиной, которому Юнги готов был подарить всего себя, без остатка.       Уходя, он оставил в руках Юнги свежий букет и с улыбкой пожелал спокойной ночи. Но Мин видит, как горят глаза любимого, и точно знает, что это будет последняя спокойная ночь в этом доме.

***

      Мин Юнги вцепился в свое горло пальцами, крепко сжал, сминая кожу. Он окунулся в тяжелые воспоминания, с головой в них ушёл. Но память о том самом взгляде словно исчезла, расплылась, растворилась без следа, как горькая таблетка в океане воды.       Его лицо скривилось в беззвучном рыдании, он сжимал пальцы на своём горле всё крепче, сильнее. Как бы ему хотелось прервать своё дыхание, вырвать его с корнем, руками бы грудную клетку разорвать, чтобы всё вокруг померкло и его проклятая жизнь угасла. Но Мин Юнги уже очень давно не видел собственной крови.       Чон Чонгук. Этот странный мальчишка, который по глупому незнанию ворвался в тот дом, чтобы якобы спасти Юнги. Мин подумал, что сошёл с ума, когда в дрожащем от жара воздухе увидел его лицо. Это лицо было лицом давно погибшего возлюбленного. Эти глаза, что были полны ужаса, были глазами его любимого. Чон Чонгук — живая копия погибшей любви Мин Юнги. Реинкарнация, перерождение душ, сумасшедшая случайность… Мин Юнги не знает, где тут правда, но истину не спрячешь.       Чон Чонгук — человек, который впервые за долгое время вызвал в увядшем Юнги какие-то чувства, которые закончились вместе со слезами по погибшему много лет назад возлюбленному. Чон Чонгук. Просто копия, подделка под оригинал. Юнги ни за что не должен позволить этому мальчишке войти в его жизнь, чтобы осквернить память о НЁМ.       Внезапные воспоминания о том, как Юнги вытащил Чонгука из горящего дома, как страх поселился в груди при виде бледного лица и закрытых глаз с опаленными ресницами. Юнги тогда был чертовски напуган, потому что он вновь видел, как его любовь погибает, но теперь в огне, не в воде. Нельзя было позволить этому случиться вновь. Мин вытащил обессиленное тело, вызвал скорую помощь. И должен был скрыться, но нечто не давало ему бросить Чонгука одного. Хотелось быть рядом с этим мальчиком, держать его за руку и вместе ждать помощи.       Юнги ненавидит себя. Ему не стоило вмешиваться в жизнь Чонгука так же, как и Чону не следовало врываться в тот дом.       Отныне Мин Юнги будет умнее. Он больше не увидится с этим мальчишкой, будь он хоть тысячу раз ЕГО реинкарнацией. Никто больше не разобьет сердце Юнги. Никто и никогда.

***

— Как думаешь, что он делает? — ненавязчиво спрашивает у Чимина Тэхён, держа за щекой леденец. — Хернёй страдает. — бросил Пак, отбирая у Кима сладость. — Эй, Гук! Если хочешь дурака повалять, то можно, например, побороться за права лосей или форелей. Необязательно часами сидеть перед обгоревшими бумажками и всякой прочей дрянью, пытаясь отыскать чёрт знает что. — Или чёрт знает кого… — добавил Ким, устраиваясь поудобней на коленях своего парня и довольно мурлыкнув от того, как тот ласково зарывается рукой в его волосы и перебирает их. — Заткнитесь, умоляю. — отмахивается от них Гук, старательно вглядываясь в полустертые буквы подпаленного куска бумаги, который нашёл рядом с останками дома.       Чонгук не стал копаться в самих чёрных головешках, но тщательно обследовал то, что было вокруг, осмотрел старый двор. И обнаружил немного. Несколько разлетевшихся и занесенных снегом писем, газет и зажигалку с инициалами M.Y. Этого было явно недостаточно, но хоть что-то. Чон готов был начать действовать, а не сидеть на попе ровно. Его друзья скептично отнеслись к его нездоровому энтузиазму, но Чонгуку было плевать. Он загорелся идеей узнать правду и отыскать Юнги, и ему это удастся. Сейчас он пытался разобрать то, что было написано в нескольких письмах. Часть текста была сожжена, часть букв расплылась из-за растаявшего снега, но некоторые фрагменты были вполне читабельны. И Чон выписывал их в свой блокнот, позднее надеясь сложить полученную мозаику. — Тэ, прекрати ворчать и лучше помоги мне. — Я всё ещё обижен, помнишь? — с наигранным возмущением произнёс Ким. — Мало того, что ты срулил с занятий БЕЗ МЕНЯ, так ещё и кинул Джиын, её потом еле успокоили, бедняжка в рыданиях изошлась вся. — Чон Чонгук, ты — чёрствая задница, понятно? — добавил Чим. — Да-да, ясно, ладно. — небрежно отмахнулся Чонгук. — Прошу пардону. Но сейчас мне и правда нужна помощь. Чим? — Я в деле, хотя и считаю это полным абсурдом, — согласно кивнул Пак. — С другой стороны, это даже очень романтичная история. Никогда не видел, чтобы Гуки был так влюблён. — Я не влюблён! — А я не гей. — насмешливо бросил Ким. — И я тогда тоже, — добавил Чим, демонстративно наклонившись к своему парню и чмокнув того в губы. Чонгук демонстративно закатил глаза, и кинул в друзей игрушечным кумамоном. Те рассмеялись. Кот Чонгука недовольно глянул на веселящихся людей, нарушавших его послеобеденный сон, и перевернулся на другой бок. Затем недовольно зашипел и ударил мягкой лапкой потянувшуюся было к нему руку Чимина. — Вредная скотина. — показал ему язык Чим. — Так, вы будете помогать или нет? — Я тоже в деле, Гуки, — откликнулся Ким. — Только что мы можем сделать? Из всех улик о твоей пропавшей принцессе только подгоревшая бумага и зажигалка. — У нас ещё есть выставка, на которой был портрет Гуки, — задумчиво проговорил Чим. — Она анонимная, не прокатит. — покачал головой Гук. — Пфф, это всего лишь ширма для якобы скромников. — отмахнулся Чим. — Я могу заняться этим. Отец моей знакомой занимается благотворительными делишками в нашем городе, думаю, твой ненаглядный, если это вообще он, организовывал всё через него. Да и художников у нас в городе полно, конечно, но не каждый в благотворительность вкладывается. — Спасибо, Чимин-хён, — благодарно улыбнулся ему Гук. — Каждому художнику нужна студия и дом, не на улице же он живёт, — вдохновенно начал Тэхён, его само удивлял тот энтузиазм, который неожиданно проснулся в нём. — Нужно проверить, кому принадлежал тот дом. Думаю, это несложно. Позвоню парочке друзей. Ещё, кажется, Хосок в этой сфере работает. — Подожди, подожди… Хосок — это твой бывший, да? — с опасными нотками в голосе спросил Чим. — Что, нашёл, наконец, повод ему позвонить, да? Скотина! — Малыш, да я… Да никогда! Это чтобы нашему Гуки помочь! Солнышко, любимый, маленький…отпусти, задушишь, ненормальны-ый…       Чонгук отвернулся, оставив друзей развлекаться. Письма в его руках буквально рассыпались. И Гук подозревал, что это не только из-за огня. Но и из-за старости. Бумага была чертовски старая. Это было очень странно.       Из того, что успел переписать Чонгук, было понятно, эти письма — переписка. Переписка…двух возлюбленных. Вот только не было никаких знакомых имён, возможно, это никак не относилось бы к самому Юнги. Несколько упоминаний о том, как тоскует сердце автора письма. О Море. О скорой встрече. О цветах, что ждут своего часа.       Внезапно взгляд Чонгука зацепился за какую-то странность в едва читаемом тексте. Было ясно, что отправитель был мужчиной, но и адресат, как оказалось, был тоже…мужчиной, что несколько раз подтверждалось в тексте. Несколько раз Чонгук перечитывал фрагмент, пытаясь отыскать опровержение своих подозрений. Но нет, всё сходилось. Сложив в голове всю информацию, получилась такая картина: Письма являются давней перепиской двух возлюбленных мужчин, которые находились в разлуке какое-то время, но их ждала скорая встреча.       Но думать, что одним из этим мужчин был его Юнги, было бы странно, ведь бумага была старой, очень старой, буквально рассыпающейся в руках. Да и стал бы кто-нибудь в наше современное время писать письма? Только совсем уж законченные романтики. Юнги таким не выглядел, это уж точно. Что-то не складывалось.

***

      С погодой не ладилось с самого утра. Сначала город окутал густой, серый туман. А затем, ближе к обеду, с неба на землю рухнул сильный, ледяной ливень. Небо омрачилось тяжелыми, темными тучами, нависавшими совсем низко.       Чонгук сидел в кафе и пил уже третью чашку кофе, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. Чимин опаздывал, но в такую погоду это и немудрено. Поэтому Гук вполне может подождать, и он отворачивается к окну, вглядываясь в почти совсем плотную стену небесной воды.       Дождь. Он делает воздух вокруг чище. Везде царствует пробуждение ото сна; поля и ветки деревьев, которые еще недавно были совсем голые, вот-вот начинают зеленеть. Но люди, живущие и пропитанные городом, этого не заметят и не увидят. Не заметят первые тонкие ароматы цветов, что наполняют и окрашивают собой все вокруг. Совсем скоро тяжелые свинцовые тучи уйдут, и детей будут ждать танцы под первыми солнечными лучами и небо, настолько чистое, что смотря на него кажется, будто все невзгоды остались позади. Но это только для тех, кто видит и замечает жизнь вокруг. Кто понимает, как важно просто взять, встряхнуть головой, и вдохнуть полной грудью. Жизнь — изменение и прелесть, вдохновляющая на что-то большее, чем серая обрыдлая работа в душных офисах.       От глубоких мыслей Чонгука отвлёк звонок колокольчика на входе в маленькое кафе. Чонгук улыбнулся приближавшемуся к нему Чимину, который стянул в головы капюшон, с мокрых рыжих кончиков его волос срывались капли. — Долго ты… Надеюсь, на такси? — Гук подозвал официанта. Чимин, усевшийся напротив Чонгука, продиктовал ему заказ, и тот удалился. — Пешком сюда идти — это всё равно что попытаться лизнуть Ниагарский водопад — мокро, глупо, опасно и ничем хорошим не закончится. — пробормотал Чимин, стягивая с себя куртку. — Мне пришлось всего несколько шагов сделать от такси до кафе, но посмотри на меня! Я уже весь мокрый, как мышка. — Ладно, я понял, — улыбнулся ему Чон, придвигаясь ближе. — Давай о деле, хён. Нашёл что-нибудь? — Чёрт, Гук… — недовольно поморщился Чимин, словно вспоминая что-то крайне неприятное. — Знал бы ты, через что мне пришлось пройти, чтобы достать для тебя информацию… — Через что, например? — Через ежесекундные лобызания, подкаты, кокетливые взгляды и огромный шоколадный торт! Нет, я давно знал, что я ей нравлюсь, но чтобы вот так откровенно домогаться… И ведь ей давно, блин, известно, что я по парням, так нет — как об стену горох! Ладно, мне всё-таки удалось пробыть у неё в гостях до тех пор, пока не пришёл её отец. Мы поговорили и я очень-очень долго уговаривал его дать мне адрес. И… — И…? — И уломал-таки! — победно улыбнулся Чимин. — Правда, не совсем ЕГО адрес… Он дал мне адрес нескольких мест, где этот твой загадочный красавчик выставляет свои работы. — Как? — удивленно глянул на него Гук. — Как тебе это удалось, Чим? — Ну, природное обаяние плюс невероятное красноречие… Я со всей страстью рассказал о том, как сильно влюбился в работы этого художника и душу бы продал, чтобы встретиться с кумиром, вот и всё. Тут-то господин Квон и раскололся, увидев мои горящие глаза. Сказал, что сделает мне исключение и устроит нам встречу. — Господи, Чим… Я даже не знаю, как тебя благодарить! Это очень много значит для меня… — Да ладно, пустяки! — искренне улыбнулся Пак, похлопав друга по плечу. — Я же вижу, как сильно тебе хочется найти свою неприступную принцессу. Это любовь. — Я не влюблён, хён! — Ага, ты уже говорил. Жуй давай свой тирамису. Вот, кстати, адрес. Там твоя голубка будет ждать послезавтра, в десять утра. — Спасибо, Чимин-щи. Я буду там.