Бессмертный.

«Я скучаю по твоему голосу, но всё же делаю этот выбор — хороню свою любовь к тебе в лунной пыли»

Никакой боли не было. Большая комната была залита мягким светом, струящимся, казалось, отовсюду. Стеклянный потолок легко пропускал золотой солнечный свет, позволяя лучам падать и оставаться на белых стенах и на деревянном полу. Комната была схожа со стеклянным павильоном оранжереи, так как с тоненьких столбцов от пола и до стеклянного потолка протягивались зелёные лозы плюща и фикуса, разросшиеся как на этих столбцах и стенах, так и на самом потолке. Сверху свисали небольшие горшки с вьющимися зелёными растениями: циссусом, плющом, жасмином, ипомеей… И вдоль стен были стенды с самыми разными растениями. Свет пробивался сквозь заросли, оставляя свои лучики на всём, до чего дотягивалось солнце. Вот и всё, что было в той большой комнате: свет, цветы и стекло. Посреди комнаты стоит жестяная ванна, наполненная доверху. Заполненная не водой. Золотые капли солнечного света, играясь, переливаются и отражаются в сотни острых осколков стекла, коими была до краев наполнена ванна. Бритвенно-острые осколки. В них, как во льду, лежал юноша с чёрными, как уголь, волосами. Его обнаженное тело утопало в остром стекле, было скрыто под сотней его голубовато-зелёных осколков. Он был неподвижен, и можно было подумать, что мёртв. Но секунду спустя его закрытые веки дрогнули и распахнулись. Он устремил взгляд вверх, к солнцу, пробивающемуся сквозь зелёные заросли. Один из лучей коснулся его красивого лица. Звон стекла: из-под осколков показалась белая, тонкая рука с нежными венами на запястьях. Он простёр её вверх, потянулся к солнцу, к его свету. Тень от его пальцев легла на то пятнышко света, что было на его лице. Никакой боли не было. Ему казалось, что вся тьма и печаль мира сейчас выдавят стёкла на этом потолке и вольются в комнату, и он утонет в них, словно в океане. Только вот он не умрёт, и вечность будет мерно колыхаться между дном и поверхностью этой холодной тьмы. Так и было. Даже утопая в свете этой большой, светлой комнаты, он был погружён во тьму. Даже сейчас. Он ощущает, насколько остро стекло, в котором утопает. Осколки жалом впиваются глубоко в кожу, но не могут проникнуть под и внутрь. Странно, но они не перенимали у его тела тепла и оставались холодными, словно куски льда. А есть ли ещё тепло? Так странно ощущать близость боли и близость смерти, которая, казалось бы, уже протягивает свои руки, в горло впивается острым осколком, но никак не может настигнуть. И никогда не сможет. Юнги не знает, нравится ли это чувство ему в той же степени, в какой он его ненавидит. Его жизнь холодна и одинока и состоит будто из этого самого битого стекла. Он хоронит себя под ним заживо. Оно острое, смертельно острое. Любой другой на его месте уже давно был бы обезображенным куском мяса, и утопал бы не только в стекле, но и в собственной крови. Но Юнги уже не помнит вида собственной крови. Для него это всего лишь напоминание о собственном проклятье. Никакой боли не было. Он застыл, замер. За свою неестественно долгую жизнь его душа замёрзла, угасла. Он равнодушен ко всему, иссушен. Не осталось жалости к самому себе и к другим, не осталось ничего. День сменяется днём, год сменяется годом, десятилетие за десятилетием, человек за человеком. Всё это больше не имеет значения. Не имеет. Ведь Ад — это не место, Ад — это чувства и ощущения, которые ты будешь обречён переживать снова и снова, до бесконечности. Ему осталась лишь память, которая усугубляет его наказание. Память о давно прошедших днях, когда он был счастлив и когда это счастье разливалось в его теле приятным, исцеляющим светом. Большие и весёлые карие глаза всегда смотрели на Юнги с любовью. В Юнги всё перевернулось, когда он смог вновь увидеть этот взгляд у того мальчишки, так сильно похожего на НЕГО. Голос Чонгука, его повадки, его манера держаться, его взгляд, его прикосновения, даже его слова — всё это было знакомо до давящей боли в груди. Неужели… ОН вернулся к Юнги? Вернулся, спустя столько лет? Вернулся в новом теле, в новой жизни? Юнги не хочет верить в это в той же степени, в которой верит. Но всё застыло в нём, без движения. Как лёд, как камень. Мин Юнги больше не способен любить, всё выгорело и истлело. Он — призрак, замерший между небом и землёй, ставший пылью под весом пережитого ужаса долгих лет. Чонгук. Он что-то сделал. Страсть и желание близости с ним окутали сознание Мина в те долгие мгновения в том кафе. Он ясно понимал, что делает, когда трогал Чонгука. Впервые за долгое время ему действительно ХОТЕЛОСЬ близости с кем-то настолько сильно. Эти чувства… Чонгук особенный. И их встреча тоже не была случайной, ведь это сумасшествие. Испытать настоящие теплые чувства стало настоящим подарком для Юнги. В аду нет места радости и надежде. Но почему именно надежду Юнги испытывает прямо сейчас? Почему он испытал её впервые за сотню лет, когда встретился взглядом с Чонгуком, который примчался спасти его? Бледные губы чуть дрогнули в улыбке. Чонгук всё ещё спасает. Чонгук — его надежда. Его Герой. Вдруг повеяло холодом и в воздухе почувствовался слабый, но явственный запах серы. Юнги поморщил нос. Он знает, кто приближается сейчас сзади неслышными, скользящими шагами. Знает. И ненавидит. — Не думаю, что это поможет, Юнги-я. — ехидный голос раздался прямо над самым ухом Мина, но тот даже не вздрогнул, не обернулся. Из-под осколков выглядывали лишь его голова, обнаженные плечи и колени. Чьи-то до ужаса холодные руки с длинными пальцами легли на плечи Мина, скользнули вниз к груди, зарываясь в стекло. Мин не дёрнулся. — Оставь меня. — прошипел он в ответ. Но услышал лишь смех. Ледяные руки исчезли с его кожи, на них не было и единого пореза. — Я никогда не оставлю тебя, мой маленький. Никогда. И всё же… Я не думаю, что это поможет. Боковым зрением Юнги уловил движение: некто поднялся и остановился в полуметре от Мина. — Знаю, что не поможет. — фыркнул Юнги, сжимая в ладони один из крупных осколков. Никакой боли. Никакой крови. — Я не про твои попытки убить себя, маленький. Я имел в виду другое. Совсем другое. Юнги поморщился. Он ненавидел этот посмеивающийся, полный злорадства и иронии голос. Тёмная, высокая фигура прошлась вперёд, останавливаясь прямо напротив Юнги. И тот всё же поднял взгляд на ненавистного ему гостя, и столкнулся с насмешливым взглядом ясных серых глаз. Правда, сейчас в них он мог видеть нечто зловещее и совсем нечеловеческое. — Не понимаю, о чём ты. — бросил Юнги, выбираясь из ванны. На его гладкой белой коже не было и следа. — Ты понимаешь. Юнги не стал отвечать. Незаметно для него солнце скрылось за набежавшими облаками, которые вскоре сгустятся в плотные, тяжелые тучи. Теперь в некогда приятной и светлой комнате остались лишь холод, колючее чувство беспокойства и страха. То самое чувство, когда в детстве боишься открыть глаза в темноту и увидеть нечто страшное, ужасное, следящее за тобой из мрака ночи. Всё, что и должен ощущать человек, находящийся в аду. — Этот мальчишка не сможет тебя спасти, — Юнги не вздрогнул, когда злой шепот донёсся прямо за спиной, а в нос ударил более явный запах серы. — Этот мальчишка — просто случайность. Ты — мой. У тебя нет никакой надежды. — Я знаю. Юнги буквально мог видеть, как хищная улыбка появилась на чужих губах, обнажая острые в два ряда зубы. Что-то горячее, шершавое и скользкое скользнуло вдоль его шеи. Мин поморщился от отвращения. — Молодец. Помни, что я — твой единственный друг. Я и твоя бесконечная безнадёжность. Как только Юнги почувствовал, как его оставили в покое и отстранились, протянул руку и накинул на себя чёрных халат, висевший на одном из стальных столбиков. Затем оглянулся, чтобы убедиться, что его гость убрался. Но тот лишь стоял в дверях и хищно скалился и скользил взглядом по обтянутому чёрной тканью телу Мина. В серых глазах его явственно виднелся красный отблеск. В них Юнги видел раздробленные кости и покореженный металл, корчащиеся в огне тела и бурлящие кровавые озёра. Надежда в нём угасала и ощущалась теперь, как полиэтиленовый пакет вокруг головы. Надежда прочь. Тревога взамен. — Если ты думаешь, что он спасёт тебя, Юнги, то ошибаешься. Я вырву его глаза. Я вырву его внутренности и сожру. А ты будешь смотреть. — Оставь свои угрозы. Мне больше нечего бояться: Я уже в Аду. — Правильно, — оскал стал шире, обнажая острые, как иглы, зубы и клыки. — Ведь Ад — это не место. Ад — это чувства и ощущения, которые ты будешь переживать снова и снова, до бесконечности. Оставь надежду. — Я уже давно оставил всякую надежду.

***

— ЧТО ОН, БЛЯТЬ, СДЕЛАЛ?! — маленький Чимин в ярости так саданул кулачками по столу, что Тэхён, в это время спокойно пьющий чай, чуть не упал со стула, а Чонгук невольно отпрянул от грозно метающего глазами молнии Пака. — Он сказал, чтобы я больше не искал его. И что на этом всё. — с опаской, но всё так же подавленно, повторил Чонгук. — Вот придурок, — раздраженно фыркнул Тэхён, немного оправившись от всплеска праведного гнева Чимина. — Сам полез к тебе в штаны, а потом послал. — Всё было не совсем так, Тэ… — вяло возразил Чон. Но в ответ услышал лишь скептическое хмыканье Кима и злобное пыхтение не на шутку разгневанного Чимина. Чимину, как думает Гук, не столько обидно за него, сколько за себя самого. Ну правда, Паку пришлось почти несколько часов терпеть лобызания и домогательства одной знакомой дамочки, чтобы, в конце-концов, Чон получил шанс на встречу с неблагодарным Юнги. Только вот все старания, как получается, пошли по пизде. И Чимин был зол. Эдакая маленькая, рыжая, огненная фурия, сметающая всё на своём пути. Тэхён говорит, что это мило, и что его любимый похож на милую морковку. Правда, говорит он это, только когда гнев вспыльчивого рыжеволосого ангела не касается его самого. Тогда уж Киму не до смеха от слова совсем. — Не понимаю, в чём его проблема… — задумчиво пробормотал Чонгук, отхлебывая из бутылки пива. — Его проблема в том, что он засранец! — всё ещё озлобленно бросил Чимин, снова стукнув кулачком по разнесчастному столу. — Тише, маленький. — Тэхён чмокнул раскрасневшегося Пака в щеку и усадил к себе на колени. Затем обратился снова к Чону. — Так, давай сначала. Должна же быть причина, почему он так психанул! Что ты ему сказал? Чонгук неопределённо пожал плечом, поморщившись. Чувство разочарования осело на его плечах. Разговаривать не хотелось — хотелось напиться. Что он и предложил сделать друзьям. Те охотно согласились.

***

— Почему небо такое тёмное, любимый? — Я много думал об этом. И теперь думаю, что знаю ответ… Рассказать тебе? — Расскажи, прошу. Прохлада летней ночи приятно остужала разгоряченную кожу и они оба вдыхали её с удовольствием. Оба стояли на балконе, тесно прижавшись друг к другу, скрывая свои обнаженные тела за накинутым на обоих тонким бардовым покрывалом. Ласковый ветер проходил сквозь волосы и слегка взъерошивал их. Звёзды осыпали тёмное небо глубокой ночью, звёзды кружились и плясали над их головами, но меж ними по прежнему оставалось пространство. Полная луна тихим холодным светом окутывала два жавшихся друг к другу тела. Нежные вены на запястьях. Запах чистоты и прохлады. Ощущение бесконечности и тихого счастья. Счастье, что касается влюбленных сердец, а затем уходит в вечность, лишая дыхания. — Я думаю, что наша вселенная молода и по-прежнему растет. Она конечна. Еще недостаточно звезд, чтобы заполнить целое ночное небо. Но для меня это означает то, что где-то, в более старой вселенной, ночное небо выглядит словно гобелен из бриллиантов. Где-то далеко темнота бледно-белых и сияющих оттенков… — То, что ты говоришь, так красиво! Невероятно… Юноша легким движением откидывает со лба вьющуюся чёрную прядь и заглядывает в карие глаза возлюбленного. И чёрт… Он готов поклясться, что в них он видит целую вселенную; то самое ночное небо, которое выглядит как гобелен из бриллиантов. Он робко касается маленького шрамика на скуле, затем целует. Мужчина улыбается, обнимает крепче. Эта звёздная ночь для них. Только для них одних. Вот только никто из них не мог видеть, как кто-то третий сейчас наблюдает за тем, как они любят друг друга. Кто-то третий. Тот кто разрушит всё, что было ими построено. Эта звёздная ночь для них. Она для них последняя.

***

— Ох, чё-ёрт… Как же я пьян… В мясо, вдрызг, вдрабадан! О-ОХ, МАМАНЯ! — Блин, Тэ, не ори! Ты так тяжелее становишься, клянусь… Чонгук был трезв. И это удивительно настолько же сильно, насколько и то, что Тэхён напился вусмерть, будто отмечал что-то очень радостное или пытался забыться из-за чего-то очень грустного. Чимин, увидев настолько безобразное состояние своего парня, взбунтовался и наотрез отказался пускать Тэ домой, ссылаясь на то, что он страшно обиделся. И Чонгуку пришлось буквально на себе тащить едва подающего признаки жизни Тэхёна к себе же домой. Ему не впервой, такое бывало не раз, так что жаловаться особо не на что. Вот только разочарование и грусть никуда не ушли. Он скучал по Юнги. Он был разочарован его холодом. Чонгук чувствовал себя брошенным и растоптанным. — Сейчас стошнит… — Да блять, Тэ! Потерпи чуть-чуть, почти дошли. — Сто-шнит… — Только не на мои крос… Ай, блять… Ну конечно, Тэ, спасибо… Большое такое спасибо… От всей души. Чонгук устало вздохнул, поднимая взгляд на чистое ночное небо, которое сияло россыпью звёзд, белых и холодных. Их тихий свет успокаивал. Он чувствовал нечто особенное. Даже блюющий рядом в траву Тэхён не мог отвлечь его от этого особенного чувства, разливающегося теплом где-то в груди. Он всегда думал, что такое можно ощутить только когда любишь кого-то с невероятной нежностью. Такое он ощущал, когда маленьким гулял с мамой по берегу моря. Когда они с папой раскрашивали лица и руки друг-друга красками, облачаясь пиратами. Когда-то давно, Чонгук не помнит, когда именно, но он ощущал это, глядя в такое же звёздное небо. Он не помнит, но это явно было. Наверное, в детстве. Или…много раньше? — Охх…ыаррргхха… Блин, чтобы я ещё раз напился. Теперь сок, только сок. Куда уставился, Гуки? — Да так. — Понят… Ааа, сука!.. Чёрт, споткнулся. Блин, и почему небо такое тёмное, а? Чонгук вздрогнул и посмотрел на своего друга, который, ругаясь, отряхивал джинсы. Что-то странное шевелилось в его груди. Кто-то уже спрашивал его об этом. Не один раз он слышал этот вопрос. На долю секунды он прикрыл глаза, а затем распахнул их навстречу мерцающим с тёмного неба звёздам. Ясным, чистым голосом произнёс: — Наша вселенная относительно молода и по-прежнему растет. Она конечна. Еще недостаточно звезд и галактик было сформировано, чтобы заполнить целое ночное небо. Но для меня это означает то, что где-то, в более старой вселенной, ночное небо выглядит словно гобелен из бриллиантов. Где-то далеко темнота бледно-белых и сияющих оттенков… — Ого, ну ты завернул! — удивленно пробормотал Тэ. Он трезвел с поразительной для начинающего алкоголика скоростью. — Уроки старины Ли не прошли даром, э? — Да. Наверно.

***

Несколько недель спустя Чонгук всё же решил не останавливаться и продолжать своё расследование. Тоска по Юнги стала невыносимой в той же степени, в какой и жажда утоления любопытства, которое теперь стало чем-то большим, чем присущее этому слову баловство. На этот раз Чон решил посетить место, в которое были отправлены старые письма и где жила богатая семья погибшего юноши, что так сильно был похож на него самого. Путь предстоял долгий, вернуться ему предстояло только на следующий день, поэтому Чон заранее отпросился с занятий и предупредил друзей. Кидая вещи в сумку, Чонгук задумался, стоит ли ему брать то, что он прихватил из архива. Помешкавшись минуту, решил, что стоит. Взгляд его на секунду остановился на улыбающемся лице на снимке, которое было его собственным. Вот только парень на снимке был явно старше лет на пять-шесть. Но улыбка, взгляд был тот же, что и у него. От одной только мысли и взгляда бросало в дрожь. Чонгук встряхнул головой, отгоняя наваждение, затем закинул фото в сумку и, прихватив со стола ключи, направился к выходу. У порога сидел его кот, раздражённо постукивающий хвостом о пол. Чонгук улыбнулся ему, погладил по мягкой чёрной шёрстке. Кот ласково и как-то тоскливо мяукнул в ответ. — Не переживай, Малыш Мяу-Мяу. Корм я тебе оставил, воду тоже. Я скоро вернусь. Не скучай.

***

Чонгук никогда не был в этих местах. Небо здесь было серое, оно тяжело висело над землёй. Над рекой, мимо которой проезжал Чонгук, плыло облако тумана. Желтая, влажная трава никак не хотела уступать свежей, зелёной. Казалось, весна обошла стороной этот край, испугавшись мрачности и запустения здешних мест. Здесь царствовала Осень. Здесь жили люди Осени. На Чонгука косились, да и ему самому было не по себе. Люди здесь были неулыбчивые, молчаливые, угрюмые. Их серые, усталые лица были неприветливы, а косые, осуждающие взгляды, брошенные на него, отталкивали. Чону невольно вспомнилась та самая мрачная улица с большими старыми домами, через которую он проходил в ту ночь, когда повстречал Юнги впервые. Она тоже была островком мрака и запустения в океане веселья и предпраздничной суеты. Как выяснилось, особняка, который был адресатом письма, давно нет и на его месте сейчас пустой голый участок земли. Некогда богатый особняк сравняли с землёй много лет назад, после страшного пожара. Так рассказал ему один из удивительно словоохотливых прохожих, к которому Чонгук обратился, представившись журналистом. Он же посоветовал Гуку посетить один дом, который соседствовал с той самой богатой семьёй, жившей в особняке. По его словам, в том доме до сих пор жил мужчина, который лично помнит события давно минувших дней, но он был очень стар и за ним ухаживала внучка. Это несказанно воодушевило Чонгука и он направился по данному ему адресу. Мрачность здешних мест и местных жителей удивляли и пугали Гука. Это были действительно Люди Осени. Их шаркающие шаги по мостовым и серым дорогам — как звуки дождя по крыше. Казалось, не только весна, но и солнце избегает этих мест. Серое небо тяжело и низко висело над землёй, на полупустынных дорогах сгущался туман. Всё здесь пахло сыростью, серостью. Дома были большими и старыми, такими же, как и тот, хорошо знакомый Чонгуку. Он шагал по улице и чувствовал прохладный ветер, ударяющий по лицу и развивающий его волосы. Он наблюдал за тусклым умирающим солнцем, которое медленно исчезает за холмами. Ходить по улицам этого городка было похожим на прогулку по туманному старинному кладбищу. В таких туманных осенних местах зарождаются самые страшные городские легенды. Чонгук без труда отыскал нужный ему дом, который находился почти на самом отшибе. Дверь ему открыла девушка лет двадцати с небольшим. Чонгук решил придерживаться легенды и представился журналистом. Девушка улыбнулась и пригласила в дом, представившись Им Юной. — Мой прадедушка… Не думаю, что вы сможете поговорить, господин Чон. — неуверенно проговорила Юна, разливая чай по кружкам. Они сидели в маленькой, но вполне уютной кухоньке. — В этом году ему исполнилось 108 лет. Вы знаете, очень тяжело сохранять ясность ума в столь большом возрасте и… Вы не первый журналист, который приходил к нам. — Прошу вас, госпожа Им. Это очень важно. — мягко, но настойчиво промолвил Чонгук. Внутренне он сгорал от стыда и содрогался от мысли о том, как далеко он заходит. Но твёрдость в своём намерении была куда сильнее. Видимо, Юна увидела это и в глазах парня, поэтому тяжело вздохнула и согласно кивнула. — Хорошо. Но только будьте с ним помягче, ладно? Они поднялись наверх. Девушка постучалась и, не дождавшись ответа, приоткрыла дверь. До Чона тут же донёсся тяжёлый запах старого тряпья и старости. — Дедушка… Тут к тебе кое-кто пришёл. Господин Чон, журналист, хочет поговорить с тобой. Юна распахнула дверь шире и Чонгук вошёл в небольшую комнатку. За маленьким, плотно закрытом окном уже виднелось темнеющее небо и всё более сгущающийся туман, бесшумно скользивший по улице и внутреннему двору. У этого самого окна, при слабом свете старого ночника, в не менее старом, продавленном кресле сидел, сгорбившись, старик. Он был очень дряхлый, обвисшая кожа была почти прозрачная, покрытая пигментными пятнами. Голова была почти лысая, с пучками белых, тонких волос. Старик даже не поднял голову и никак не отреагировал на вошедших людей. — Я оставлю вас, — пролепетала Юна, скрываясь за дверью. Чонгуку было не по себе. Оставшись наедине с едва живым стариком, он не знал с чего начать разговор, ведь его распирающее беспокойство и любопытство буквально разрывало грудную клетку. — Добрый вечер, господин Им. Меня зовут Чон Чонгук и я… Чёрт, ладно… Могу ли я поговорить с вами, пожалуйста?.. Господин Им? Старик друг вздрогнул и поднял голову, глядя перед собой. Затем, будто пытаясь отыскать источник звука, неуверенно повернул голову в сторону Чонгука. И тот едва смог сдержать крик и отшатнулся в ужасе. Тёмные, истончившиеся закрытые веки глубоко запали в глазницы. Старик был слеп. Его губы дрогнули и тихий голос донёсся до ушей Чона. — Кто здесь? Кто? — Господин Им! — немного раздосадованно произнёс Чон, присаживаясь на краешек кровати, прямо напротив кресла, где сидел старик. — Моё имя Чонгук. Мне нужно узнать у вас кое-что очень важное. Мне нужно… — Ты! — в тихом, надломленном голосе старика послышался страх, а волосы на его тощей руке зашевелились от ужаса. — Ты не можешь быть здесь! Это невозможно… Ты не должен быть здесь! Ты ведь так давно умер, ТЫ УМЕР! ТЫ МЁРТВ! Чонгук чувствовал, как ледяной пот течёт у него по спине. Он слышал ужас в словах дряхлого, слепого старика. И этот же самый ужас распахнул ему свои ледяные объятья. — Господин Им… — Чонгук не был удивлен тому, как сильно дрожит его голос. — Господин Им, вы знаете меня? — Ты так давно умер… Это было так давно. Почему вы называете меня господином? Это же ВЫ господин! Молодой господин, сын нашей госпожи… Мне всегда… — голос старика прерывался, в нём звучала некая горечь и по-прежнему страх. — Я не смог сказать, что мне очень очень жаль… Простите меня, молодой господин… — Постойте, я не… Я не тот, за кого вы меня принимаете, господин Им. Я не тот, кто вы думаете! Мне просто нужно, чтобы вы рассказали кое-что. Вы знали… Вы знали Мин Юнги? При звуке этого имени Старик как-то странно дернулся и попытался закрыть лицо руками. Затем глухо застонал. Чонгук испугался и попытался успокоить его, но тот снова дёрнулся и не дал прикоснуться к себе. — Это было очень давно… Господин Мин и молодой господин всегда были так добры ко мне. Они всегда были вместе, всегда. Господин Мин Юнги… О, он был очень красив, как цветок. Молодой господин всегда покупал у моей мамы самые красивые цветы. Моя матушка думала, все думали, что для девушки, которую присмотрели для него родители. Но только я… Только я видел, для кого были эти цветы. И не только цветы. — Для кого? — осторожно спросил Чон, боясь вновь испугать только разговорившегося старика. — Для господина Мина! — с придыханием, будто открыв ужасную тайну, промолвил тот — Это было так неправильно… И так красиво! Я всегда восхищался ими. Но потом… Потом все узнали… Их все называли выродками, ублюдками. В них летели камни… В них кидали грязью. Они не вынесли этого. Поэтому умерли, вместе. — Спрыгнув со скалы в море... — прошептал Чонгук. Ему не верилось в то, что он слышит. Но перед болезненным сознанием уже мелькали картинки из давно позабытого прошлого. Он слышал крики со всех сторон, грязные обвинения. Видел собственные окровавленные ладони, содранные до мяса. Чувствовал кровь, сочившуюся из разбитой губы. Чьи-то злые глаза, полные ненависти и бледное женское лицо, так похожее на его собственное. Женщина раскинула перед ним тонкие руки, будто пытаясь защитить, но кто-то её отталкивает. Затем снова боль. Затем снова кровь. Он что-то кричит, пытается кого-то позвать. Видит маленькую фигурку среди толпы, рвётся к нему. Кто-то хватает Юнги за чёрные взлохмаченные волосы, бьет головой о камень. Его пинают. Чонгук кричит, вырывается, умоляет их остановиться. Но его самого бьют в живот, потом по голове. «Выродки!» «Позор вам!» «Ублюдки!» — Его мать, наша добрая госпожа, не могла вынести этого, и повесилась… — тихий, слабый голос старика вытащил Чонгука из болезненных воспоминаний. — А потом… потом был Ад. — Что? Что случилось потом?.. — Нет, я не могу… — казалось, сейчас из-под запавших век старика хлынут слёзы, он снова пытался закрыть лицо руками. — Прошу, пожалуйста, господин Им! — повысил голос Чон, схватив руки старика и сжимая их в своих. — Что было дальше?! Юнги ведь не умер, да? Что случилось? — Пожар! Было страшное пламя, страшный огонь! Страшные кровавые глаза! Нет нет, они были серыми… потом красными… — Что вы видели, господин Им? — требовательно спросил Гук, прерывая околесицу, которую нёс старик. Но тот взвыл и вцепился в воротник Чонгука, притягивая его к себе. Гук был поражен тому, с какой силой дряхлый старик вцепился в него. А тот зло прошипел прямо ему в лицо: — Знаешь ли ты, почему я вырвал себе глаза?! Знаешь?! ОН заставил меня! Тот, кто сжёг их особняк! Тот, кто убил мою мать и всех, кто был тогда на площади и избивал молодого господина и Мин Юнги! ОН! — Кто? — в ужасе прошептал Чонгук, боясь даже пошевелиться. — Демон!