Бессмертный.

«Поскольку мир настолько полон смерти и ужаса, я снова и снова пытаюсь утешить свое сердце тем, что высаживаю цветы, которые будут цвести посреди ада…»

Тёмное небо потихоньку светлело, наливалось предрассветным розовым цветом скорой зари. Оно чистое, без единого облака. Но вокруг было ещё достаточно темно. Предрассветные сумерки. Рассвет должен наступить ещё совсем не скоро. В этих утренних сумерках можно было различить одинокий тёмный силуэт мужчины. Он сидел прямо на холодных каменных плитах, прислонившись спиной к стальным входным воротам, и курил. Курил первый раз в своей жизни. Это оказалось не так трудно — начать. Он судорожно затягивался, затем выпуская в прохладный воздух клубы дыма. Пальцы слегка тряслись, как и он весь. Не от холода, конечно же. Совсем не от холода. От страха. Рассеянный взгляд Чонгука упал на свои собственные руки, которые тряслись мелкой дрожью, от чего пепел с сигареты осыпался наземь. Успокоить себя он был не в силах, это уж точно. Его конечности больше не подчинялись ему, всё его существо окутывал парализующий страх перед явно мистическими событиями и откровениями, закравшимися в его жизнь. Нет, много раньше. В обе его жизни. Чонгук закрыл глаза. Рассвет ещё не наступил, но уже было достаточно светло, чтобы различать чёткие очертания всего вокруг. Даже с закрытыми глазами было можно различить предрассвет. Но по какой-то причине он по-прежнему не способен увидеть что-либо сквозь свои веки. Эту ночь Чонгук провёл без сна, он опустошен и очень устал от всего того дерьма, которое свалилось ему на голову. Не верилось, что когда-то его жизнь была нормальной и почти беззаботной. Всего несколько месяцев назад. Истина о своём прошлом стала сильным ударом. Нельзя сказать, что Чонгук не догадывался, но ЗНАТЬ и строить ДОГАДКИ — две разные, абсолютные разные вещи. За пять минут двадцати четырех часового дня Чонгук задал себе больше вопросов, чем за последний год своей жизни. Он больше не ощущает свой возраст, ведь осознание двух своих жизней, включая ту, утерянную, стало откровением и забыть об этом уже не получится никогда. Гук чувствует себя потерянным. Почему всё это свалилось на его голову? Он — обыкновенный двадцатидвухлетний парень со среднестатистическим набором талантов. Нет, он не жалеет себя. Просто такое очень трудно переварить за пять минут, не правда ли? Чонгук глубоко затягивается, его лицо в слезах, причиной которых стали уничтоженные судьбы и смерть невинных. Чувство гнева и жгучей несправедливости душили его вместе со слезами, которые горячо струились из опухших глаз. Он был бледен, под глазами залегли тёмные круги. Взлохмаченные волосы пропахли сигаретным дымом. — Ахх, чёрт… — рвано вздыхает он, его голос дрожит от того, что он готов разрыдаться отчаянно, навзрыд. Но нет, Чонгук никогда не любил плакс, поэтому сам всегда старался находить альтернативу собственным слезам. Дрожащей рукой зло вытирает горячие слёзы, мажет их по щекам. Тихо всхлипывает и снова делает затяжку. Сигарета едва не падает из дрожащих пальцев и Гук грязно выругивается. Что он делает в этом месте, зачем вернулся? Наверное, он просто глупый. Шанс, что Юнги придет сюда в такое время, мизерный и ничтожный. Намджун говорил, что Мин почти не бывает в этой студии. Но Чонгуку будто бы плевать на всё, что подсказывает здравый рассудок. Всё, что ему хочется с тех пор, как он побывал в городе своего прошлого, так это увидеть Юнги и обнять его так крепко, как только может. Он уткнётся ему в шею и будет вдыхать его запах, как нечто жизненно необходимое, прижимая ближе к себе. Пусть тот вырывается, злым котом шипит на него, но Чонгук не отпустит, лишь крепче обнимет. Всю боль и раскаяние своё прошепчет. Юнги вспомнит их любовь, Чон в этом уверен твёрдо. Это место — единственный шанс Чонгука встретиться с Юнги. Он хочет обнять его. Хочет почувствовать, настолько ли реален Мин, насколько он помнит. Но больше всего ему необходимо узнать, как, чёрт возьми, Мину удалось выжить? Почему долгие десятилетия не изменили черты его лица? Почему он вообще ещё жив, почему? Кто такой Мин Юнги на самом деле? Небо меняло свой цвет с розового на золотистый, и совсем скоро из-за далёких небоскрёбов выглянет солнце, возродившееся фениксом. Чонгук устало прикрывает глаза, с его губ медленно струится дым. Совсем рядом останавливается чья-то машина. Он не шевелится, когда слышит легкие шаги. Гравий хрустит под чужими ногами. Кто-то приближается и замирает совсем рядом с Гуком. В нос ударяет запах холодного чая и персиков. Чонгук улыбается. Отныне он не верит в случайности. Юнги одет в чёрное, как всегда: в чёрную кофту под горло и чёрные узкие брюки. Он молчит, смотрит на Чонгука, который не спешит подниматься и тоже молча смотрит на Мина, делая последнюю затяжку. Через секунду он размозжит окурок о каменную плитку, на которой сидит. — Что ты здесь делаешь? — глухо, без злобы, но устало произносит Юнги. Чонгук не отвечает, всё так же смотрит на него снизу вверх. Чон столько всего хотел сделать, столько всего хотел сказать при их встрече. Но сейчас он не хочет ничего говорить. Ему бы просто вечность вот так смотреть в давно любимые чёрные глаза. Но вечность — это то, чего у него нет. — Уходи отсюда, Чонгук. Ты выглядишь жалко. — холодно бросает Мин. Чонгук не двигается с места. — Жалкий. — повторяет Мин, недовольно морщась. Он собирается пройти мимо расположившегося у его ворот Гука, собирается войти внутрь, но вдруг слышит тихий и совсем не весёлый смех. Чонгук выглядит безумно. Казалось, он постарел сразу на несколько лет. Гук замолкает, смотрит прямым взглядом воспаленных, усталых глаз. — Что ты такое?.. — срывается с его губ прежде, чем он вообще собирается что-нибудь сказать. — Я — ничто. — без колебаний отвечает ему Юнги так же тихо. — Я — печаль. Он неожиданно опускается на колени напротив Чонгука. В его чёрных глаза видны отблески давно минувшего пожара. У Чон Чонгука развилась ненависть к огню. Огонь не приносит ничего, кроме лишений. Огонь не дает, он забирает. Чон желает спасти всё, что возможно от гнева огня, но он знает, что позже будет задыхаться от сигаретного дыма. Чонгук тянется холодными длинными пальцами к лицу Юнги, касается его бледной щеки, чуть поглаживает. Да, он помнит, какая гладкая и холодная его кожа. Особенно она становится такой зимой, когда снаружи очень холодно. Чонгук помнит, как касался его щеки, когда они гуляли в вишнёвом саду. Юнги не отстраняется, лишь смотрит на Чонгука. В его потухшем взгляде невозможно различить и понять ничего. Ничего, кроме проблеска надежды в бескрайнем море безысходной пустоты. — Ты помнишь меня? — шепчет тихо, едва слышно. Но сейчас была та самая пора, когда тишина царит везде и повсюду. Предрассветная тишина. — Я помню тебя. — отвечает Чонгук, его пальцы слегка касаются длинной, тонкой золотой серьги Юнги. Слабо улыбается. — Ты не должен здесь быть, Чонгук, правда. Уходи. Зачем ты пришёл? Чонгук убирает руку от лица Мина и достает что-то из-за спины. С губ Юнги срывается громкий рваный вздох. Чон Чонгук протягивал ему небольшой лохматый букет немного увядших полевых цветов. — Мне нравится, что твоё лицо похоже на цветок. — Грустно улыбается Чонгук. — Поэтому я решил подарить тебе целый букет. Юнги неверящими глазами смотрел на растрепанный маленький букет в своих дрожащих руках. Затем поднял взгляд на Чонгука. Его некогда пустые, безжизненные, будто матовые чёрные глаза блестели. От нахлынувшей скорби и глубокого раскаяния.

«Любовь не такая мягкая, какой ее описывают поэты. У любви есть зубы, которыми она кусает и оставляет раны, что никогда не перестают истекать кровью. Но эта любовь была другая, неправильная. Это была любовь вечная. Она тоже кровоточила, но не переставала быть желанной и необходимой, как кислород…» — Amor vincit omnia

Он бросился к Чонгуку, крепко сжимая его в своих руках. Он обнимал неистово, жадно, зарывшись руками в его темные волосы и прижимая его голову к своей груди. Чон обвил его талию руками, крепко обнимая в ответ. Он чувствовал, как Юнги цепляется за него, будто боясь упустить из рук, будто он водой меж его пальцев утечёт. — Как это может быть?.. — одними губами шепчет, зарываясь лицом в темные, непослушные взлохмаченные волосы Чонгука. Сознание уносит его далеко. В тот самый день, когда пятилетний мальчишка с озорными живыми глазами преподнёс ему такой же потрепанный и нелепый букет. — Не знаю… Я не знаю, Юнги. Я ничего уже не понимаю. — Чонгук чуть приподнимается, так, чтобы их лица были наравне. Берёт в руки лицо Мина, которое больше не было похоже на лицо безразличного мертвеца или холодного прекрасного призрака, поглаживает чуть порозовевшую кожу большими пальцами. — Это сводит с ума, да? Это полное сумасшествие. Чёрные глаза распахнулись ему навстречу, они были так близко. И Чонгук не мог не подчиниться чувствам, которые нахлынули волной, поэтому поддался вперёд, несмело прижимаясь к чужим губам. Они были обветренными, сухими. Он впитывал каждую трещинку. Чонгук запомнил их именно такими. Несмотря на то, что это был первый их поцелуй, чувство невероятного дежавю накрыло с головой. — Не делай. — Юнги отстранился и, немного помешкаясь, поднялся на ноги, отвернулся. — Тебе лучше уйти. Нам лучше больше никогда не видеться. — Почему? Потому что твоя тайна не может позволить тебе? — Хватит, Чонгук. Уходи. — болезненно морщится Мин, обнимая себя руками, будто защищаясь от холода. Но ему, конечно же, не может быть холодно. — Кто ты такой, Юнги? — Чонгук поднимается следом за Мином, смотрит прямо и настойчиво. — Кто ты такой? Меня больше не пугает моё прошлое. Но ты… Кто ты такой, чёрт возьми? — Не подходи. — жестом останавливает он приближавшегося было к нему младшего. — Я вспомнил всё, Юнги. Вспомнил даже то, как подарил такой же букет тебе впервые. Твоё лицо не изменилось с тех самых пор. Ты не постарел ни на день. Кто ты такой? — Послушай меня внимательно, Чон Чонгук. — глаза Мина вдруг стали чёрными настолько, что казались нечеловеческими. Его холодный жёсткий голос, казалось, мог разрезать живое тело. — Отныне ТЫ больше не знаешь меня, ты никогда не был знаком с Мин Юнги. ТЫ никогда не встречался с Мин Юнги в старом горящем доме. ТЫ не знаешь МЕНЯ. Живи своей новой жизнью и не смей присваивать себе ту, которая тебе никогда не принадлежала! Мин Юнги никогда не был влюблён в Чон Чонгука. Кости моего возлюбленного лежат в земле и его могила давно поросла цветами. А ТЫ — никто! Мин Юнги прогоняет Чон Чонгука! Чонгук замер, что-то тяжёлое застряло у него в горле, больно сдавливало, оцарапывало. Слова Юнги хлыстом ударили ему по лицу. Слышать это было невероятно больно. Но это ничего. — Нет, Юнги. Я не уйду. — надтреснуто улыбнулся Чон. Он приблизился к надменно глядящему на него Юнги и продолжил говорить с такой уверенностью и сталью в голосе, глядя тому прямо в глаза. — Теперь я знаю, кто я такой. Я — Чон Чонгук, который не боится и признаёт своё прошлое. И во мне есть упрямство, не выносящее страха по воле других. Моя смелость только возрастает с каждой попыткой запугать меня. И ты не оттолкнёшь меня так просто, Юнги. Больше нет. Я узнаю твою тайну. Вбей это себе в голову слово за словом. Юнги молча слушал слова этого мальчишки. Нет, тот уже не был тем бездумным бесстрашным мальчишкой. Сейчас перед ним стоял уверенный в своих силах и словах мужчина, который горящими карими глазами смотрел в его собственные, потухшие к жизни. Он слушал, и что-то в нём слабо шевельнулось. Нет, этого быть не могло. Он давно потерял все чувства. Это не могло быть оно. Ведь Юнги давно потерял всякую надежду. Чонгук так и не дождался ответа, да он и не нужен был. Старший лишь окинул его безразличным, холодным взглядом и направился к воротам. Мин уже скрылся за ними, и Чон слышал, как он запер их изнутри. Вдруг стало очень тихо. Очень пусто. Очень холодно. — Я найду правду о тебе. Если надо будет, то из-под земли достану, самого дьявола допрошу. Теперь я знаю, кто я такой. Теперь я узнаю, кто такой ТЫ, Мин Юнги. СЛЫШИШЬ, ТЫ! Я УЗНАЮ О ТЕБЕ ВСЁ! Тишина стала Чонгуку ответом. Золотой свет вдруг залил ему лицо — настал рассвет.

***

Шелест пыльных страниц. Тихий потрескивающий огонь в большом камине. Потертые, кожаные переплеты. Отпечатки пальцев и заметки на полях, написанные чернилами. Кладезь знаний, истории и воспоминаний, которые таились глубоко на дне замершего сердца. Юнги очень любил свою библиотеку. В ней он находил особое спокойствие и мог предаваться тихой ностальгии в одиночестве. Здесь хранились все книги, собранные за долгие годы его путешествий по миру. И не было удивительно то, что значительную часть его коллекции составляли книги про оккультизм. Про мифы, легенды и проклятья. Юнги сидит в кресле перед большим старым камином, в котором тлеет тихое пламя. На нём длинная чёрная тонкая рубашка и свободные штаны. Он пьёт зелёный чай и в его руках большая и тяжёлая на вид книга в старом переплёте. Он внимательно вчитывается в буквы на старом языке. Но это больше не приносило ему покоя. В ушах всё ещё звучали слова Чонгука, а перед глазами было его бледное, усталое, но решительное лицо и горящий взгляд. Юнги отныне скован цепью из темных фантазий, тревожных мыслей, мрачных предчувствий и безотчетных страхов. Все эти ощущения пугали Мина, ведь он давно отвык чувствовать что-то, кроме безнадёжности и равнодушия. Спустя много лет он, наконец, чувствует себя хоть немного…живым. Чонгук, случайный мальчишка, выдававший себя за его погибшую любовь, взволновал давно угасшую душу. Вдруг повеяло холодом. Пламя в камине сжалось, будто от страха, и странные мрачные тени, лежавшие в углах огромной комнаты, вдруг стали расти и расползаться, погружая её во мрак. Но это длилось всего несколько мгновений, а затем пламя вновь разгорелось и затрещало, а тени нехотя заползли обратно в свои углы. До ушей Мина донеслись шаги. Он приближался. — У нас много дел, Юнни, а ты тут книгочейством занимаешься. — насмешливо промолвил Намджун, обходя кресло Юнги и останавливаясь возле камина. Мин даже не поднял на него глаза. — Я не хочу никуда идти. Оставь меня. — И правильно, что не хочешь. — обворожительно улыбнулся Джун, опираясь рукой о резные столбцы камина. — Нам ведь всё равно некуда спешить. Всё время мира у нас в руках. Что читаешь? Юнги молча захлопнул увесистую книгу и бросил её на находящийся рядом столик. На старой истёртой обложке большими золотыми буквами было написано: Библия. Намджун неприязненно поморщился. — Неприятное чтиво. Затем отвернулся к огню и какое-то время молча наблюдал за играющими на тлеющих углях пламенем. Мин мог видеть, как в серых глазах загораются огненные всполохи. Затем Джун резко повернул голову в сторону сидевшего в кресле Юнги, его голова была неестественно и жутко изогнута. Серые глаза отсвечивали красным. — Нашёл что-нибудь полезное для своей душонки? — оскалился Джун, взглядом указывая на книгу. Юнги не ответил. Его лицо было непроницаемо, он снова был похож на мертвеца с открытыми глазами. Намджун жутко рассмеялся злым, нечеловеческим смехом. Затем замолк и отвернул свою жуткую голову, вновь уставившись в пламя. Они замолчали, надолго. — Идиотский закон. — прервал тишину тихий, шипящий голос Юнги. Резким движением он смахнул книгу со столика вместе со кружкой. — Одних в рай, других в ад, и только я один застрял между небом и землей! А всё почему? Что Богу от меня надо? — Тшш… — посмеиваясь, успокаивающе прошипел демон, присаживаясь рядом, у ног Юнги, и опустив ладони на вершины его коленей. — Тебе ведь не надо напоминать, что ты совершил, м? — Миллионы людей по всему миру решают убить себя, и только я один получаю в наказание именно то, от чего они бегут — Жизнь! Это несправедливо. — глухо роняет Юнги, закрывая лицо руками. — Ты проклят, потому что отказался от своей жизни намного раньше, чем решил её лишиться насовсем. — с ядовитой нежностью в голосе шептал демон, наклонившись к уху Юнги. — Ты никогда не пытался и не хотел жить, это было для тебя мукой, страданием. Смерть для тебя — подарок, который ты не заслуживаешь. Поэтому ты всю оставшуюся вечность будешь томиться в своём Аду, теряя любимых, наблюдая за их смертью — от старости ли, от болезни ли, — но ты всегда будешь переживать горечь утраты и одиночество, от которого так бежал. А я просто буду рядом и подожду, когда Богу надоест тебя изводить, и ты отправишься в настоящий Ад вместе со мной. Договорились? — Мне всё равно. Я устал. — сухо бросает Юнги, отталкивая от себя Джуна. — Зато мне не всё равно. — зло шипит тот, и его глаза вновь загорелись кроваво красным. — Ты продал мне свою душу, когда мы заключили договор, помнишь, надеюсь? Три желания. — Кто же знал, что жизнь сыграет с нами такую злую шутку, а? — впервые за их разговор бледные губы Мина растянулись в насмешливой ухмылке. Демон скрипнул зубами и оскалился, показав острые клыки в два ряда. — Ты подложил мне свинью, Юнни. Я выполнил свою часть сделки, но ты уже был проклят на вечную жизнь и я не смог забрать твою душу. Это очень обидно, знаешь ли. Теперь я заперт тут с тобой в надежде, что когда-нибудь смогу затащить твою подлую чёрную душонку в Ад. — Не выйдет. Я уже в Аду. — улыбнулся Мин, подмигивая Джуну. — К тому же ты брешешь. Ты не выполнил…не выполнил мою первую просьбу. — Я вернул к жизни твоего мёртвого женишка, Юнни. — зловеще прошипел демон, отступая от Мина и опускаясь рядом с жерлом камина. — Как ты и просил. Вуаля! — Брехня. Он не вернулся ко мне. — зло бросил Мин, крепко сжимая подлокотники кресла, сжимал сильно, до белых костяшек. — Тот мальчишка и есть он, Юнги-я. Я вернул тебе его. Ты не смеешь упрекать меня в невыполнении. — Чонгук — не он! — гневно вскакивая с места, крикнул Юнги. — Мой любимый мёртв! МЁРТВ! Да и ты сам говорил, что тот мальчишка — просто ошибка и случайность. Скажешь, не твои слова? — Конечно, я так говорил. — Самодовольно усмехнулся Ким. — Потому что всё, что мне остаётся делать, — это превращать твою жизнь в ещё большее мучение. Знаешь, твоя безнадёжность очень вкусная, Юнни. Я пожираю её с большим аппетитом. — Ты мразь. — холодно роняет Мин. В его голосе звенит неприкрытая ненависть. — А ты дурак. — рассмеявшись, комплиментом на комплимент ответил Джун, протягивая руку в пламя и жёлтые языки лизнули его кожу, но были не в силах её опалить. — Но это ничего не меняет. Три желания. Раз — и твой ненаглядный жив. Два — все те, кто был причастен к его смерти, сгорели заживо. Три… — Упс, а вот и твоя промашка. — фыркнул Юнги, не отрывая взгляда от разбушевавшегося в камине пламени. — Я пожелал умереть. Вот только ты не справился, как видно. — Не в моей компетенции лишать тебя твоей проклятой жизни. — зло огрызнулся демон. Его злила мысль о том, что он не способен сделать такую малость, как убийство одного единственного человека. — Поэтому не заикайся о том, что моя душа принадлежит тебе. Пока это не так. Третье желание всё ещё за мной. — Посмотрим. — многозначительно хмыкнул Намджун, купая свою руку в взбесившемся пламени, которое приобретало зеленоватые и синие оттенки.

***

Недели уступали неделям, месяцы месяцам. И вот, наступает самое любимое и прекрасное время, так любимое маленькими детишками, — жаркий июль.

«Это был июль, и мир был наполнен запахом роз, а солнце было подобно золотой пыли над зелеными склонами…»

Июль — время пылких, наполненных жизнью сердец. Капли золотого солнечного света, похожие на мёд, падают на смеющиеся лица и витражные окна бутиков и кафешек. Люди наблюдают за фейерверками в ночном небе, лёжа на мягкой прохладной траве. Люди, смеясь, делают смазанные фотографии на пляжах, вечерами разводят костры и жарят над огнём маршмеллоу. Люди танцуют теплыми летними ночами и звёзды над их головами тоже пляшут, радуясь чужому счастью. Но для кого-то лето — это всего лишь жаркая пора, которая вскоре уступит осени, а затем та уступит зиме, и всё повторится сначала. Чонгук смотрит на море и ощущает себя путешественником во времени: его жизнь очень круто изменилась всего за полгода. Зима, весна, лето — их вкус растворяется у него во рту. Зима. Холодный и сладкий, как мороженое, как сладкий лёд. Время их с Юнги первой встречи. Лёд томно плавится над пламенем пожара и становится одной сладостью, когда чужие тонкие пальчики касались его руки в бинтах. Когда нежный и зрелый голос, посмеиваясь, звал его своим Героем. Весна. Сначала терпкий и волнительный. Время поисков самого себя. Волнительный вкус, побуждающий идти на поиски приключений. Весна на вкус становится Осенью, когда он посещает туманный край, похожий на старинное кладбище. Вкус тыквенного сока и страха, осевшие на дрожащих губах. Лето. Горький и отталкивающий, как чёрный шоколад или угольная пыль. Без Юнги всё становится странным, будто не полным. Чонгук пытается, ищет, но каждый раз заходит в тупик. Теперь он не может отыскать даже Юнги. Тот продал единственную студию, которая была известна Чонгуку. — Ты сам не свой, Гуки. Ты очень сильно изменился. — негромко говорит Чимин. Они сидят бок о бок на берегу, расположившись на небольшом бревне, и глядят в спокойное море, мерно колыхающееся в своём вечном движении. Неподалёку слышатся всплески и повизгивания, молодой смех, женские и мужские голоса. Тэхён плещется в море вместе со знакомыми им всем ребятами. Чонгук, впрочем, отказался от перспективы оказаться мокрым и как бы невзначай прижатым к пышной груди Джиын, которая тоже напросилась с ними в поездку к морю. — Будешь отчитывать меня, Чим? — невесело усмехнулся Чонгук, опрокидывая в себя содержимое своей бутылки. Пиво оказалось безвкусным, да ещё и согрелось. Гадость. — Изменился, стал вести себя как ребёнок… — Нет, не так. Ты повзрослел. — Голос Чимина был непривычно серьёзен. Он глядел на друга с заботой и уважением. — Я не знаю, что произошло. Ты не рассказываешь. Но я уверен, что всё куда серьёзнее, чем мне могло бы показаться за недостатком информации. — Да, Чим. Я изменился. И мне это не нравится. — болезненно морщится Чонгук, затем тихо смеётся, но смех его совсем не весёлый. Пак поджимает губы — Чонгук-и, его друг, просто рассыпался на глазах. — Так классно любить кого-то так сильно, что даже больно. Не знаю, как я смогу это пережить. Как убить кого-то: держи их за руку, а потом никогда вновь не дотрагивайся до их кожи, встречай их почти каждый день и делай вид, будто их не существует, веди себя так, будто всё, что ты им когда-либо говорил, было ложью. Чонгук почти убит. Вы, допустим, воображаете себя человеком сильным и думаете, что вам ничто не угрожает. А между тем случайное освещение предметов в комнате, тон утреннего неба, запах, когда-то любимый вами и навеявший смутные воспоминания, строка давно забытого стихотворения, которое снова встретилось вам в книге, музыкальная фраза из пьесы, которую вы давно уже не слышали — действуют на вас сильнее, чем вы то можете вообразить. Ибо от этих, казалось бы, мелочей, и зависит течение вашей жизни; от них зависимы и вы сами. Зависимость и необходимость в одном единственном маленьком человеке с самыми чёрными глазами на свете. — Даа, это полная херня. — вздыхает Пак, отбирая у младшего бутылку и сам припадает к ней губами, опрокидывая в себя остатки содержимого. А затем продолжил, оторвавшись от горлышка и вытирая губы рукавом. — Знаешь, один мудрец сказал: «Не стоит тратить время на человека, чья кровь не подойдет тебе для переливания». — Да ну? — хохотнул Чон. — И кто этот мудрец? Уж не ты ли? — Уж не я ли. Тэхён так сказал. — с гордостью улыбнулся старший. — Но ты только взгляни, сколько правды в этих словах. А ты, постоянно думая о Юнги, всегда выглядишь так, будто забыл выключить утюг. — Хватит, Чим. Оставь. — резко бросил Гук, отворачиваясь от друга, он чувствовал нарастающее раздражение. — Я знаю, что ты собираешься сказать. Хочешь, чтобы я расслабился, чтобы забыл. Чтобы подцепил сегодня какую-нибудь рыбку и забылся. — Ты разговариваешь со мной, а не с Тэ. — строго и серьёзно ответил Чим. — И я тебе скажу совсем не это. — Да ну? А что тогда ты скажешь? — Потерянные возможности, упущенные моменты, чувства, которые мы никогда больше не сможем вернуть. Это часть того, что значит быть живым. — Чим, я не… Чимин протягивает ему маленькую бумажку с адресом. Чонгук непонимающе смотрит на своего хёна. Старший лишь загадочно улыбается. — Его помощник, симпатичный метис, отыскал меня пару дней назад. Просил передать тебе это. — Ох, Чим… — Найди его. И будь уже счастлив, в конце-концов.

«Одна вспышка способна разрушить твои кости, и никто не услышит ни звука. Все в порядке, звезды тоже умирают в тишине. Но они возрождаются. Возрождаются каждый раз»