Бессмертный.

«Оторванная душа — это намного страшнее. Ее протезом не заменишь.»

В первый раз, кажется, за целую вечность, из-за тяжёлых свинцовых туч выглянуло солнце. Оно золотило небо изнутри своим светом, перекрасило его в прекрасный оранжевый и розоватый, в золотой цвета. На холме был юноша. Он стоял на коленях, опустив голову, и со стороны могло бы показаться, что он молится или считает про себя. Его одинокая фигурка возвышалась над небольшим продолговатым холмиком, странно выделявшимся среди прочей растительности. Издалека могло показаться, что это был несуразный и невозможный в это время года сугроб. Но если вы подойдете ближе, встанете рядом со сгорбившейся крохотной фигуркой, то увидите, что маленький холмик полностью усыпан белыми цветами: ирисами, люпином, космеей, ромашками. И розами. Прекрасными белыми розами. Много времени прошло до того, как юноша поднял голову и распахнул глаза навстречу умирающему солнцу, золотой свет которого сегодня был не тускл, а невероятно насыщен и прекрасен. Лицо Юнги могло бы быть лицом человека, который непрерывно, каждый день, в течение многих лет испытывал самые тяжелые утраты и несчастья. Он был опустошён настолько, что только смерть могла бы быть ему утешением. Юнги поднял голову и закричал в небо. Кричал долго и болезненно, будто раненный зверь. Горячие слёзы боли срывались и падали прямо на белоснежные лепестки, что усыпали одинокую могилу. Могилу, что стала последним пристанищем для самого ценного человека, единственной любви и души Мин Юнги. Могила была под открытым небом, не под сенью обширных крон. Одинокая, рядом не было других холмиков. «Они даже не позволили ему покоиться рядом с матерью. Они не похоронили его, как полагается. Просто вырыли яму и бросили его тело, засыпав землёй, не оставив даже надгробного камня. Похоронили вдали от поселения, как прокажённого или преступника.» Он вцепился в собственное горло пальцами, сдавливая сильнее. Лицо его искажено болью и рыданием. Дикий, ужасно тоскливый вой-плач раздавался над холмом и был подхвачен и унесён ветром, будто тот хотел, чтобы все вокруг, каждый человек на свете знал, какую ужасную боль утраты испытывает сейчас одинокий человек, у которого люди отобрали всё. «Я тоже должен лежать здесь, рядом с тобой. Я тоже должен быть мёртв, любимый. Моё уродливое, изломанное о скалы и волны тело должно покоиться рядом с тобой, в одной могиле, под землёй. Пусть без гроба, пусть. Для меня это бы всё равно больше ничего не значило. Лишь бы ты рядом, любимый. Но тебя нет. А я жив, я здесь. И лучше бы меня здесь не было.» Ногти впиваются глубоко в кожу, но не рвут её, пальцы лишь сдавливают и сдавливают сильнее. Попытки сломать себе шею, порвать себе горло — бесполезные попытки. Он снова кричит, пытаясь высвободить ту тяжесть, что крепко засела во всём его существе. Невозможно. Это никогда не произойдёт. Потому-что всё то, что делало его живым, вырвано с кровью. Его сердце вырвано с кровью. «Они забрали у нас наше будущее. Они забрали у нас нашу свободу. Они забрали твою жизнь, забрали тебя у меня. Я не сберёг нас. Я не сберёг тебя…» Неожиданно всё вокруг вдруг стало другим в чёрных, опухших от долгих слёз, глазах. Все цвета стёрлись — от оранжевого до коричневого, зеленый превратился в мертвенно-жёлтый. Все листья завяли, как умирают мечты, как сны, которые начались, как звездный свет и закончились, как последнее смрадное дыхание в бездушную ночь. «У меня отняли моё сердце. И отныне на его место я поместил камень. Холодный и бесчувственный, он не способен испытывать ни любви, ни жалости. Обещаю, любимый. Теперь Я покажу им что такое настоящий АД»

***

Чёрная комната, в ней нет окон. Дрожащее пламя чёрных свечей беспокойно колышется. Огонь всегда чувствует нечистую сущность. Тонкие белые руки в чужой крови. В вытянутых дрожащих руках безжизненное маленькое тельце. Губы беззвучно шевелятся, нашептывая древние ритуальные слова. Обескровленная кроличья тушка отброшена в сторону. Окровавленные ладони поднимают чашу, наполненную кровью. Круг, описанный вокруг него, начинает гореть. Пламя разгорается, но не дерзает касаться юноши. Жуткое, будто загробное дыхание касается обнаженной белой кожи. Тысячи голосов сливаются в один нечеловеческий шепот. Юнги чувствует и понимает, что именно голоса говорят ему. «Души умерших и проклятых не покидают этот мир навсегда, они все еще живы. И сегодня мы выходим на охоту. Берегите свои души, милые детишки…» Он подносит чашу к губам. Кровь вязкая и горячая. Безвкусная. Юнги давно мёртв и больше не ощущает вкуса. Для него теперь только вечная тьма и месть. Он жаждет чужой смерти в огне. Далёкий ведьмин смех, раздававшийся будто из туманных лесов, вдруг стал неожиданно близким. Тьма сгустилась и преобразовалась, сформировалась в физическое тело. Пламя свеч вдруг взвилось и безумно заплясало, — затем мгновение — и потухло. Осталась лишь одна горящая свеча. Высокая тёмная фигура приблизилась к замершему обнаженному Юнги, чьи губы и руки сочились чужой кровью. Холодная белая рука с длинными когтистыми пальцами коснулась его приоткрытых губ, размазала кровь по щеке. Юнги не было страшно. — Я хочу заключить с тобой договор. В мёртвой тишине чёрной комнаты раздался нечеловеческий смех. Пламя последней чёрной свечи погасло с жалобным шипением. И в кромешной тьме, прямо напротив лица Мина, загорелись два круглых кроваво-красных глаза. Шипящий, загробный голос, посмеиваясь, произнёс: — Чего же ты хочешь? Чёрные глаза мстительно блеснули. В них отразилась самая сильная и тёмная ненависть. — Пусть они все умрут.

***

Босой мальчик стоял на террасе. Камни и пыль холодили маленькие грязные ступни. Мальчику было лет шесть-семь, он был одет бедно, но опрятно. В больших светло-карих глазах отражался сам АД. Большой особняк был охвачен гудящим пламенем, которое рвалось вверх, выше, к ночному небу. Даже звёзды не дерзнули показываться в эту страшную мстительную ночь. Эта ночь принадлежала демонам и ведьмам, монстрам и проклятым, которые жаждут крови и мести. Отчаянные крики и вопли ужаса заглушало ревущее пламя. Люди были в ловушке. Они метались в горящем здании, кричали, молили о помощи. Но что мог один-единственный ребёнок? Он лишь молча смотрел на то, как горят и умирают люди, запертые в большом доме. Их вопли отражались в его ушах. В какой-то момент крики стали утихать. До тех пор, пока не умолкли совсем. Из неутихающего, грозно гудящего пламени выступила высокая сутулая фигура мужчины. Его глаза горели красным, а лицо искажал жуткий, нечеловеческий оскал. Нет, это был не человек. Это было адское отродье. Мальчик видел, как это существо приближалось к нему, и не мог двинуться с места. Парализующий страх сковал маленькое тело. Демон становился всё ближе. Ближе. Ближе. Страшно. Страшно. Пламя гудит, ревёт. Оно пожирает мёртвые тела. Кровавые глаза горят, жутко светятся в ночной тьме. И мальчику чудится жуткий ведьмин смех. — Ты не должен быть здесь малыш. — с опасной нежностью в голосе произносит монстр. Нет, это уже не он. Напротив него на одно колено присаживается красивый мужчина с необычайно добрыми серыми глазами. Красивый незнакомец ласково сжимает узкие плечи мальчика. — Моя мама… — всхлипывает малыш, потирая заплаканные глаза кулачками. — Тшш…твоя мама плохо себя вела, маленький. Но ты же хороший мальчик, верно? — ободряюще улыбнулся незнакомец-метис. — Тебя не будут наказывать, обещаю. У тебя красивые глазки. Мамины? — Мамины… — подтвердил мальчик. — Красивые глазки. Жалко, что эти глазки видели сегодня ночью много плохих вещей… Нужно избавляться от того, что помогает плохим вещам закрепиться в твоей памяти, согласен? — серые глаза опасно блеснули. Малыш вздрогнул, с ужасом глядя на то, как серую радужку залил кровавый цвет. Потом его собственные маленькие ручки непроизвольно потянулись к его собственному лицу, тоненькие пальчики впились в глаза, завороженно глядящие в скалившееся лицо напротив, в котором больше не было ничего человеческого. Последнее, что видел мальчик в своей жизни, перед тем, как вырвал себе глаза, был кровавый безумный взгляд демона.

***

Дёрнувшись, Мин открывает глаза. Будто не в силах отдышаться, он судорожно ловит воздух ртом. Опустив ладонь на грудь, крепко сжимает пальцами тонкую струящуюся ткань ночной рубашки. В глазах всё ещё отражались отблески давно минувшего пожара. Кошмар наяву, зовущийся памятью, настигает снова. В ушах эхом отдаётся крик мальчика, чьей крови он не хотел. Но он не чувствует жалости. Не чувствует вины. Время и ненависть иссушили все человеческие чувства, что были в нём. Реальность — это не сказка, в которой тысячелетнее чудовище готово растопить лёд своего сердца после поцелуя прекрасной принцессы. У Юнги нет сердца; вместо него камень. Юнги сам стал льдом; его не растопить, не отогреть. Интересно, отвернулся бы от него Чонгук, узнав о том, сколько крови на его руках? Конечно отвернулся бы. Гук же живой, настоящий, неискушенный тьмой. Юнги не дурак и не слепой, он знает, кто такой Чонгук на самом деле. Чон Чонгук — тот, кто давным давно был похоронен под сотней белых цветов. Его давняя любовь, который каким-то чудесным образом тоже смог вспомнить о своей прошлой жизни. Мина тянет к нему, он тоской сотни лет пропитан. Крупица той человечности, что похоронена под тысячелетним снегом, теплится и даёт о себе знать. Но… Но длинный шлейф тьмы, что струится с его плеч, является проклятьем. И Юнги ни за что больше не должен подвергать Чонгука такой огромной опасности. Юнги уже однажды практически своими руками убил любимого, теперь же этого допустить никак нельзя. Но перебороть себя трудно, убедить себя непосильно. Он хочет почувствовать хотя бы крупицу тепла, которого был лишён. Юнги хочет к Чонгуку. Хочет прижаться к нему, оказаться так близко, как только представляется возможным. Знаете ли вы, что изголодавшаяся по человечности и свету душа, пребывающая сотню лет во тьме, птицей рвётся к самым малейшим крупицам жизни? Чонгук всегда был единственным, кто дарил Юнги надежду и любовь к жизни. До встречи с ним и после его потери, Юнги жил лишь наполовину, то есть не жил вовсе. Мин совершил самую страшную ошибку, которую может совершить человек, — он поместил в свои кости любовь, он заключил весь смысл жизни в одного-единственного человека. А человеческая жизнь так хрупка и неустойчива, она может легко оборваться. И смерть одного повлечёт за собой душевную смерть второго. Без выбора, без вариантов. Юнги глуп вдвойне — он проклят на вечную жизнь, а значит, проклят вечно терять любимых. Мин не торопясь поднимается. В его квартире темно, лишь слабо мерцает ночная лампа. Он подходит к окну и видит своё отражение, будто наложенное поверх вида ночного города, мерцающего тысячами разноцветных далёких и близких огней. Мин касается пальцами отражения своего лица на стекле. Больше нет ненависти. Больше Юнги не пытается содрать кожу со своего лица. Больше нет отвращения. Больше Юнги не пытается искромсать себя ножницами. Больше нет отторжения. Больше Юнги не пытается расщепить себя в ванне, доверху наполненной соляной кислотой. Красив ли он на самом деле? Юнги знает, что раньше был. Потому-что так говорил Чонгук. Чон говорил, что Мин самый красивый на свете. А Юнги верил каждому слову. Но сейчас осталась ли красота? Мин не знает. Но правда в том, что на самом деле весь его вид кричит шепчет — «не подходи, здесь живут демоны!» Снова и снова, как мантру: «Держись от него подальше, держись от него подальше, держись от него подальше, держисьотнегоподальшедержисьотнего…» «Ты ожидаешь, что прошлое будет повторять само себя. Не имеет значения, как хорошо вещи могут выглядеть, ты всегда ожидаешь, что за каждым углом тебя ждёт шторм» — Пожалуйста, больше никогда не приходи ко мне. — шепчет он тихо, с мольбой в дрогнувшем голосе. — Если ты придёшь ко мне снова, то я больше не смогу тебя оттолкнуть. Ты нужен мне. Нужен, как воздух. Прошу, не приходи. Звонок в дверь не был чем-то неожиданным. Юнги прикрыл глаза, задержав дыхание. Он знает, кто стоит за дверью. Все стены, что так долго Мин отстраивал вокруг себя, вот-вот рухнут. Он идёт открывать дверь.