Бессмертный.

«Утешься, дорогая душа! Всегда есть свет за облаками.»

— Чёрный тебе к лицу. — с улыбкой приветствовал Чонгука Намджун, пока тот спешно занял место напротив Кима. — Мне жаль, что я задержался. Долго не мог найти это место. — сказал Гук, быстрым движением убирая волосы со лба и потирая затылок. Ким не ответил, только усмехнулся. Он видел — мальчишка нервничает. Чонгук тем временем рассматривал обстановку ресторана, в который его пригласил для разговора Намджун. И обстановка эта была не дешёвая от слова совсем. Всё выполнено в благородных тёмных и золотых тонах. Света немного, но достаточно для создания уютной атмосферы. Но уют не всегда исключает роскошь. Людей здесь было немного, но все выглядят так, будто прибыли прямиком со званого ужина в президентском доме. Прекрасные, но надменные и неестественные лица женщин и расслабленные, самодовольные лица мужчин буквально сияли в золотом искусственном свете дорогих люстр. Чонгук вдруг ощутил себя не в своей тарелке. Ему казалось, что со всех сторон на него нацелены оценивающие взгляды, презрительно ощупывающие его внешний вид. Боковым зрением Гук уловил один такой надменный взгляд от тонкой девушки с неестественно кукольным лицом и выбеленными волосами. И тут его взяла злость. Чонгук горделиво выпрямил спину и с вызовом глянул на даму, нагло улыбнувшись и демонстративно забрасывая руку на высокую спинку стула и закидывая ногу на ногу. Та стушевалась и поспешно отвернулась, явно не ожидая настолько наглой реакции от парня. Намджун, до этого молча наблюдавший за Чонгуком, улыбнулся. — А ты не промах, парень. Не дашь себя в обиду, это ясно с первого взгляда. — Мне плевать, что они обо мне думают. — бросил Чонгук. — Я пришёл сюда из-за Юнги. Это он вас послал? — Нет. Мин Юнги не знает о нашей встрече. — загадочно улыбнулся метис. — Но давай сначала поедим, так разговор пойдёт веселее. — Не думаю, что у меня хватит денег даже на стакан воды в этом лакшери-местечке. — без тени смущения ответил Чонгук, косясь на лежащее перед ним меню. — Не волнуйся, я оплачу. — добродушно отмахнулся Ким. — Воздержусь, спасибо. Не хочу ходить в должниках. — Нет, ты не понял. Я не по доброте душевной. Хочу лишь загладить свою вину за то, что тебе пришлось тащиться в неизвестный тебе район вечером, без ясных ориентиров, когда я мог бы просто подобрать тебя на машине и отвезти. Считай, что я так хочу извиниться. Неужели ты откажешься и не примешь мои искренние извинения? — с наигранной обидой в голосе сказал Намджун. Чонгук уловил фальшь и неискренность в чужом голосе. Этот странный метис нравился ему всё меньше и меньше с каждой минутой. — Ладно, приму. Раз не мой карман страдает, почему бы и нет. — Правильно. Совершенно верно — почему бы и нет. Ну, делай заказ, парень. Всё то время, пока они ждали заказ, оба проболтали ни о чём, перебрасываясь дежурными вежливыми фразами. Чон вдруг понял, что ему крайне неуютно рядом с этим добродушным и улыбчивым человеком. У Намджуна были красивые серые глаза, но выглядели они застывшими и мёртвыми, ненастоящими, приклеенными, как глаза куклы. При разговоре с ним всё время казалось, что он знает гораздо больше, чем говорит, и вечно над чем-то подсмеивается. — Итак, — начал Джун, когда перед ним поставили блюдо со стейком первой степени прожарки, блю рар. Чон поморщился — он не понимал, как можно есть практически сырое мясо, сочившееся кровью. — Зачем ты здесь, Чонгук? — Что? — опешил Чон. Этот вопрос совершенно выбил его из колеи. — Повторить? Я спрашиваю, зачем ты пришёл сюда. — серьёзным тоном проговорил Ким, кромсая мясо, вооружившись ножом и вилкой. — Назови причину. — Я совсем не понимаю, о чём это вы… — О, не беспокойся. Мозг — не настолько нужная вещь, чтобы быть у всех. — ласково ответил Джун, но заметив, как напрягся Чонгук, тут же добродушно рассмеялся. — Я пошутил. Мне ясно, что ты пришёл сюда из-за Юнги. Но мне также ясно, что ты совсем не фанат его творчества. Так зачем ты пришёл? — Я люблю его. На секунду нож замер над сочившимся кровью мясом. Странная улыбка расползлась на губах Намджуна. Он глянул на сидящего напротив Чонгука, и наткнулся на совершенно серьёзный и уверенный в взгляд. Джун скептично хмыкнул и отправил в рот кусочек сырого мяса, затем откинулся на спинку стула, медленно прожёвывая. — Вот как. Значит, мне не показалось. — недобрая усмешка, которая не понравилась Чону. — Ну, а он тебя любит, как думаешь? — Не знаю. — честно ответил Чонгук, впервые за весь разговор уловив неуверенность в собственном голосе. — Но я знаю, что я ему тоже небезразличен. — Это точно, небезразличен. — загадочно улыбнулся Намджун, хищно слизывая оставшуюся кровь с губ. — Видишь ли, Мин Юнги после встречи с тобой, парень, сам не свой. Молчит, почти не ест, всё время наигрывает что-то на пианино, грустит — как видишь, все признаки влюблённости на лицо. Ну, а я, как его лучший друг и ответственное лицо, просто обязан позаботиться о его благополучии. Но я также должен быть уверен в кое-чём, прежде чем помогу вам воссоединиться. — В чём именно? — нетерпеливо спросил Чонгук, игнорируя стоящее перед ним нетронутое блюдо из морепродуктов. Очень не хотелось верить, что этот метис просто разыгрывает его и посмеивается. Очень хотелось верить, что Юнги и правда ещё не до конца потух к нему. — В том, что если ты будешь с ним, то не бросишь его. — странно блеснув глазами, наклонился к нему Намджун. — В том, что твои чувства и правда сильны настолько, чтобы быть с Юнги до самого конца, а если потребуется, то и дольше. Я очень хочу, чтобы Юнги и правда начал трепетно беречь что-то в своей жизни. И пусть даже это будешь ты, Чонгук. — Я уверен в том, что чувствую к Юнги. — твёрдым голосом, в котором звенела сталь, ответил Чон. — Да? — скептично усмехнулся Джун, расслабленно расправив плечи, попивая прохладное красное вино из длинного стеклянного бокала. — И откуда такая уверенность? Может, тебе просто нравится так думать? При всём желании можно придумать любовь даже к камню у дороги. — Было много тех, с кем сидя в кафе или кино, опустив голову на плечо или положив руку на бедро, в моих мыслях проскальзывало одно и то же: «Не моё. Это не мой человек». Но мне лишь одного взгляда на Юнги хватило, чтобы понять — вот оно, то самое. Понимаешь? Это ясное понимание того, что без него вся жизнь до этого была неполной, будто демо-версия какой-то игры. — Ну и сравнение, — насмешливо фыркнул Джун. — Я люблю его. Он мне нужен. Больше слов не будет. — отрезал Чонгук, и, откинувшись на спинку, замолчал, наблюдая за реакцией Джуна. Тот был спокоен, будто знал заранее, что именно скажет Чонгук, будто именно этих слов и ожидал. — Я скажу тебе адрес квартиры, в которой прямо сейчас находится Юнги. — после недолгого молчания, произнёс Ким. — Вы сможете поговорить. И я более чем уверен, что если Мин Юнги не прогонит тебя сразу, то он тоже влюблён не меньше твоего. — Ты и правда делаешь это для меня только из дружеской заботы о Юнги? — скептично повёл бровью Чонгук. После всех взглядов и насмешек, Намджун теперь невольно и стойко ассоциировался у него со скользкой и коварной змеёй. Чону было стыдно за такие мысли, ведь метис помогает ему, но поделать с этим ничего не мог. — Будь в этом уверен. — добродушно улыбнулся ему Джун и бросил какой-то уж слишком красноречивый взгляд, от которого в голове Чонгука появилась несуразная мысль о том, что Джун каким-то образом понял, как именно о нём думает младший. — Но это хорошо, что ты сомневаешься. Сомневайся во всём, что видишь и что чувствуешь — вот мой совет. Порой, нужно несколько лет, чтобы разочароваться в людях, а порой — всего пару бутылок вина. Намджун отложил окровавленные столовые приборы и отвлёкся, доставая из кармана записную книжку и ручку. Быстро набросав на бумаге адрес, передал его Чонгуку. Тот решил больше ни на секунду дольше не оставаться в этом месте. Поэтому поднялся, кивком головы поблагодарив Джуна, собрался уйти. — Ты побереги себя, Чон Чонгук. — улыбнулся Намджун и Чонгук невольно вздрогнул. Кровь на губах и зубах Джуна придавала его лицу жуткое выражение, а добродушная улыбка была больше похожа на хищный оскал. — Юнги очень-очень расстроится, если с тем, что он очень любит, произойдёт что-то плохое. Ножки побереги, когда будешь танцевать. — Откуда вы знаете, что я танцую? — холодок пробежал по напряжённой спине Чона. Что-то нехорошее слышалось в словах метиса, что-то жуткое. — Наслышан. И, кажется, видел пару видео-практик в интернете. — ответил Ким, небрежно перекатывая вино в бокале. — Я много о тебе знаю. Знаю, что твой мотоцикл — самый громкий звук в городе, который никогда не спит. Знаю, что раньше ты был плохим мальчиком — полицейские огни и ночи, проведенные в участке. — Не думал, что такой состоятельный мужчина, как вы, будет следить за мной и смотреть практику непопулярного студента-танцора. — осторожно пробормотал Чон, набрасывая на плечи куртку. Ответ Кима его вовсе не успокоил. — О, ты просто недооцениваешь свои навыки, парень. Поэтому побереги себя. Хорошенько следи за собой, Чонгук. Мин Юнги не переживёт ещё одну потерю. Чонгука будто током ударило. Он ошарашенно глянул на скалившегося Намджуна, и на долю секунды ему показалось, что на дне серых глаз полыхнул язык кровавого пламени. Джун больше не выглядел неестественно добродушным. Сейчас он был больше всего похож на огромную чёрную змею, которая готова была напасть на дрожащего крольчонка. И самое страшное заключалось в том, что именно это его обличье и выглядело правдоподобней всего. Чонгук отвернулся и быстро зашагал к выходу, стараясь избавиться от навязчивого чувства опасности. И только на улице, когда Чонгук глотнул свежего воздуха, ему это удалось. Впереди был серьёзный разговор с Мин Юнги, которого тот больше не сможет избежать. — Это так по-взрослому: что-то терять навсегда, терпеть, если будет больно. — задумчиво пробормотал одиноко сидящий за столиком метис, отпивая густое красное из высокого бокала. Никто не мог видеть, что радужка его серых глаз стала такого же цвета, как это выдержанное вино или как сочившаяся из кусочков стейка кровь.

***

Несколькими днями раннее.

Сотни тел извиваются в прерывающейся тьме, звуки ударных бьют по ушам. В венах течёт алкоголь: ликер, коктейли, пиво, шампанское, виски. Задымленный свет затуманивает красные, горящие и потухшие взгляды. В клубе было шумно и многолюдно. Это раздражало Чонгука. Ему не хотелось быть здесь. Он ощущает нежные девичьи губы на своей шее. Длинные распущенные волосы щекочут ему лицо, и он зарывается в них. Девушка хихикает, когда ощущает его руки на своих бедрах. Льнёт ближе, опуская ладошки на широкую грудь Чона. Чонгук ищет и не находит. Впитывает, но остаётся неудовлетворённым. Глубоко вдыхает женский запах, затерявшийся в густых волосах. И разочарованно отстраняется. Джиын пахнет ванилью. Слишком сладко, слишком приторно. Чон ищет запах дождя и персиков. Но откуда бы им здесь взяться? — Оппа, что-то не так? — мило щебечет девушка, закусив нижнюю губу. — Ничего. Я не хочу тебя. Прочь из этого шумного, тёмного места. Здесь быть невыносимо. Чон докуривает сигарету, стряхивая пепел, и уходит, оставив немногое — лишь сухое «прости». Он пьёт разочарование с чужих губ, запивая его виски. В голове полный бардак. И меньше всего на свете ему хочется видеть девичьи слёзы на некрасиво скривлённом плачем и обидой лице. Холодный ночной воздух ударяет в лицо, охлаждая горящую кожу щеки, на которой явственно красным отпечатались тонкие девичьи пальчики. Гук небрежно стирает с кожи остатки красной помады. Чонгуку не стыдно. Просто так получилось. В его сердце лишь одна любовь. И она имеет самые чёрные и холодные на свете глаза. Чонгук идёт по почти пустынным улицам. Лишь иногда ему попадаются люди: такие же потерянные как он или те, кто курят в переулках и ждут других — с тёмными глазами и грешным ртом. Чонгук разгуливает по тёмным улицам в свете тусклых фонарей и думает, что любовь не должна быть такой: болезненной, тоскливой, опустошающей. Не так ему представлялась его первая, настоящая любовь. Чон думает о том, как было бы прекрасно ничего не чувствовать; больше никогда ничего не чувствовать. Прошлое возвращалось к нему теперь не только во снах, но и в видениях наяву. Он принял его, пусть это и неожиданно и страшно. Видения, будто призраки, навещали его болезненное сознание каждый раз, когда он закрывал глаза. Юнги… Теперь причина странного притяжения к этому человеку была ясна и понятна. Они любят друг друга уже очень давно, уже много лет. И, как оказалось, даже смерть была не в силах разрушить это. Разрушить их любовь пыталась не только Смерть. Её разрушали и люди. Всё в нём ревёт, воет раненным зверем. Те люди перестали верить в любовь. Чонгук слышит непристойные крики, что адресованы несчастным влюбленным. Их истерзанные, искалеченные души плачут от безысходности, когда людей убивают просто за то, что они любят людей своего же пола. Чонгук идёт, не оборачиваясь. Идёт к морю. На пляже тихо и пустынно. Небо начинает понемногу светлеть. «Когда ты переполнен, когда ты потерян, когда ты сломлен, когда ты не знаешь, что делать, — танцуй. Танцуй самозабвенно и как в последний раз. Танцуй, как никогда» Слова учителя эхом отдаются в болезненном сознании. И Чонгук сбрасывает с себя куртку. Следом и ботинки. Песок приятно холодит ступни. И он танцует. Шаг — пируэт. Быстрее! — вольт. Самозабвенно, с полной самоотдачей. Он двигается красиво, грациозно. Всё быстрее. Дыхание сбивается. Он взмок, но всё ещё не останавливается. Сильнее, больше. Чонгук танцует, как никогда. Больше нет ничего, весь мир будто исчез. Остался лишь песок, Чонгук и его танец. Лёгкие горят, а всё тело охватила приятная усталость. «Мой герой» Сумасшедшая улыбка расцвела на его губах. Чонгук бессильно падает на колени, задрав голову вверх, к розовеющему чистому небу. Вниз по сильной шее стекали ручейки пота. Дрожащими от усталости руками он убрал прилипшую ко лбу челку. — Теперь нашёл, Юнги, — улыбаясь, прошептал Чон, устремив горящий взгляд сияющих глаз в далекие небеса. — Теперь нашёл. «Нашёл ту самую причину, по которой должен обязательно отыскать тебя. Мой танец, Юнги. Ты должен увидеть его. Отныне я выражаю свою любовь к тебе танцем. Отныне я танцую только для тебя.»

***

«Многие люди сравнивают глаза с океанами или галактиками. Но твои глаза напоминали мне о другом. О том, что я любил больше всего. Посмотрев в свою чашку кофе, а затем подняв взгляд на твои кофейно-карие глаза, я понял, что, возможно, это и было причиной, это именно то, почему я чувствую себя таким живым, когда ты рядом. Ведь твои глаза подобному моему любимому кофе поутру»

— Теперь-то ты точно от меня не сбежишь! — разозлёно, и в то же время победно, прорычал Чонгук, наступая на молча открывшего ему дверь Юнги. Чёрные глаза старшего были полны спокойствия, но где-то в глубине них начала зарождаться искра гневной ярости. Но ярости не холодной и колючей. А пламенной, страстно горячей, жгучей. Чонгук закипал. Всё, что так долго копилось в его груди, в его голове, вдруг выплеснулось яростью в словах. Не так хотел Чон начать разговор с Юнги, совсем не так. Но как только отворилась дверь и Гук встретился с недобрым взглядом чёрных глаз, то в нём что-то оборвалось. Будто по щелчку все тормоза сорвало. — Теперь ты никуда не денешься! — продолжал Чонгук, неумолимо приближаясь к старшему, который лишь, словно защищаясь, сложил руки на груди. — Мне нужны твои объяснения, Юнги! Я ничего не могу понять, спать спокойно не могу, потому что мысли просто заживо сжирают! У меня мозги кипят! Что, блять, с тобой не так?! Или что со мной не так?! Я своими глазами всё видел! ВСЁ! Огонь словно по стеночке тебя обошёл, а я вижу ясные картины прошлого, которые будто произошли с мной самим! И, судя по всем фактам, которые я ночами не спал, всё сопоставлял, этим событиям должно быть по меньшей мере больше ста лет! Это какое-то безумие, Юнги! Бред! Я сошёл с ума?! — Не сошёл. — спокойно ответил ему Юнги, сделав шаг навстречу Чонгуку, и тот недоуменно остановился. Одной только фразой и этим движением навстречу Юнги смог пресечь гнев и негодование Чонгука. Тот, невольно опустив взгляд, только заметил, во что именно был одет Мин. Лёгкий, струящийся чёрный халат из ласкающей ткани, доходивший едва ли до середины бедра, который был наспех запахнут, и при каждом движении старшего слегка распахивался. Гнев в голове Гука немного унялся, когда к нему пришла неожиданная догадка, что под халатом у того вообще ничего нет! Черная гладкая ткань облачала совершенно обнаженное тело. Чонгук невольно сглотнул. Это слишком возбуждающе. Слишком. Он пришёл сюда для того, чтобы окончательно расставить все точки и найти истину, а не отчаянно хотеть взять и содрать с Юнги эту соблазнительную тряпку. Сначала содрать тряпку, а потом как следует отодрать самого Юнги. Гук тряхнул головой, отгоняя наваждение, но оно никуда не уходило. Наоборот, лишь приблизилось вместе с Юнги, который стоял к Чонгуку совсем вплотную, глубоко в глаза заглядывая. — Зачем ты пришёл сюда, Чонгук?! — зло шипел ему в лицо Юнги, схватив младшего за ворот чёрной футболки и дёрнув на себя. — Я что, должен на лбу у тебя выбить слова, которые сказал при нашей последней встрече? Что непонятного было в том, что я не хочу тебя больше видеть, а? — Мне плевать на то, в какие игры ты решил сыграть со мной, Юнги. — зло ответил ему Чон, перехватив тонкое запястье. — Я пришёл за ответами и ты мне их дашь, маленький. — Ты всё своими глазами увидел, Чонгук. Что ты ещё хочешь от меня услышать? — Хочу услышать правду. Потому что без твоих слов всё то, что я видел, больше смахивает на моё собственное безумие. — Я просто хотел, чтобы ты исчез из моей жизни, понятно тебе?! — закричал Юнги. Затем старший, будто тоже сорвавшись с катушек, зло толкнул Гука обеими руками. — Почему ты просто не мог оставить меня? Почему продолжаешь преследовать меня? Я не хочу, Чонгук! Не хочу так больше. Убирайся, или, клянусь, я убью тебя! Ярость и страсть, овладевшие Чонгуком, взбурлили в крови, ударили в голову. Он грубо толкнул старшего к стене, нависая сверху. — Ты больше не имеешь права отталкивать меня, ясно? — Ты жалкий, влюблённый мальчишка, Чонгук — зло прошипел ему в губы Юнги, жестко схватив младшего за подбородок. — Наглый, избалованный, глупый ребёнок. Горькая усмешка. Чон быстро опустил ладонь на затылок Юнги и, притянув того к себе, прильнул к мягким губам. Целовал зло, неистово, самозабвенно. Не сразу, но Юнги ответил ему. Приоткрыв губы, позволил младшему целовать себя, больно кусаясь в ответ. — Ты и правда сладкий, Юнги… — усмехнулся Чонгук, неохотно отрываясь от желанных губ и языком обрывая тонкую ниточку слюны. — Я бы очень хотел… Хочу, чтобы у нас с тобой всё началось по-настоящему, понимаешь? — Заткнись, Гук, — зло прошипел Юнги, резко поддаваясь вперёд и вновь впиваясь в губы младшего. — О, а ты ещё опаснее, чем я думал! — рассмеялся Чонгук, перехватив его руки в нескольких миллиметрах от своего лица, затем нежно коснулся губами тонких пальцев. — Я тебе ещё покажу, насколько опасным могу быть. — многообещающе, с азартом и запалом промолвил Юнги, когда Гук завел его руки ему за спину. — Да? Тогда мы примем особые меры, — усмехнулся Чонгук и вновь накрыл его губы своими, нежно, но властно целуя. Чуть грубо, но страстно. Головокружительно до дрожи в коленях. Только Чонгук может так целовать, Юнги не сомневается. Он хорошо помнит. — Ты ответишь мне, Юнги. На каждый мой вопрос ответишь. Понятно? — Если отвечу, то ты исчезнешь из моей жизни? — Если это означает потерять тебя, тогда мой ответ — нет. — Спрашивай, я отвечу. Только быстрее. — Юнги предпринял попытку высвободиться из чужих рук, но руки Чонгука была словно железо. Младший снова дёрнул его на себя, поймав себя на мысли, что вовсе не хочет отпускать Юнги. — Кто я для тебя? — Ты — это ты, Чонгук. Не больше и не меньше. Чонгук прижал старшего к себе, носом зарываясь в чёрные непослушные волосы. Юнги пах просто прекрасно — собой, дождём и персиками. Мин больше не отталкивал. Потому что больше нет сил сопротивляться. — Почему это произошло с нами, Юнги? Это сумасшествие… — Ты никогда не умел задавать вопросы, Чонгук. Лучше задай другой, сокровенный… — неожиданно горячо выдохнул ему в губы Юнги, распахнув глаза навстречу темнеющему голодному взгляду. Старший посмотрел на него с непередаваемой смесью иронии, озорства, хитрости и нежности. Трепетным движением он убрал со лба растерянного Чонгука прядь волос, и горячо прошептал в самые губы: — Я Проклятый, Гук. Просто-напросто Проклятый. Я — Бессмертный. Бог отвернулся от меня, обрёк на вечную жизнь. — Но…почему? — не сразу нашёлся Чон. Ему верилось в то, что говорил Юнги. Ни на секунду он не подумал, что это ложь. Будто он знал это давным-давно, но ему всего лишь нужно было лишнее подтверждение. — Я очень плохо себя вёл, — двусмысленно произнёс Юнги, хитро глянув на Чонгука, который не мог отвести взгляд от молочного бедра, которое показалось в прорези халата. Колено Юнги ненавязчиво коснулась бедра Чонгука, и тот пропустил тот момент, когда Мин так приблизился. Они стояли очень близко друг к другу, и это явно дразнящее движение буквально крушило все стены и цепи, в которые Чонгук заковал своё желание взять старшего здесь и сейчас. — Юнги… — М? — вопросительно мурлыкнул Мин, опуская руки на вершины плеч Чонгука, нежно скользнул ладошкой к затылку младшего, медленно приближая его лицо к своему. — Что ты делаешь? — Не знаю. Сам не понимаю, что творю. К Дьяволу всё — так решает Чонгук, сбрасывая с себя все цепи и призрачные предрассудки. Младший опустил ладонь на затылок Мина, скользнул ею вверх, зарываясь во влажные после душа чёрные волосы. — Почему, Юнги?.. — глухо зарычал Чон, крепко сжал чужие волосы, оттягивая их назад. Юнги тихо охнул, приоткрывая чувственные губы. — Почему я так сильно хочу тебя с самой сука нашей первой встречи? Почему вижу тебя в каждом, мать его, сне? Почему моё тело и душа страстно желают только Мин Юнги? Почему?! Тот широко распахнул свои чёрные глаза, когда горячая ладонь младшего скользнула под подол короткого халата, страстно оглаживая чужое бедро, затем, скользнув выше, грубо смяла мягкую и теплую ягодицу, наслаждаясь её полнотой. Чонгука трясло, но уже не от злости, а от охватившего возбуждения. Он буквально впечатал в себя Юнги, коленом раздвинул его ноги, уперся им в пах и довольно ухмыльнулся, почувствовав, как сильно возбуждён и старший. — Ты хочешь поиграть, маленький? — горячим дыханием опалив шею Чонгука, прошептал Мин, прихватывая и оттягивая зубами мочку, посасывая её. Поддразнивающе вильнул бедрами, отерся задом о колено младшего. Тот в ответ лишь крепче сжал его упругую ягодицу. Усмехнулся. — Тшш… Мы уже играем. То, каким глубоким и хрипловатым от возбуждения голосом произнёс эти слова Чон, какие нежность и страсть в них слышалась, — Юнги ни с чем не спутать. Он много раз слышал эту, ставшую их тайной, фразу именно таким, будоражащим и любимым им, голосом. Юнги с ума сходит и дрожит в сильных руках, становясь податливым, как глина. — Я сожгу тебя. Дотла. Чонгук целует глубоко, властно, играя с язычком старшего. Ему хочется всего и больше, прямо сейчас. Им обоим хочется.

***

Он утопает в ласкающих кожу простынях, отчаянно зарываясь пальцами в темные волосы, сладко, прерывисто и громко вздыхает, скулит. Всё его тело дрожит, потряхивает от наслаждения, от нахлынувшей волны мурашек. Ему приятно до безумия, до сжимающихся на ногах пальцев. Мин чувствует, как скользят по его выгибающейся напряженной спине капли горячего пота. Он голову назад закидывает, встряхивает волосами, но через секунду возвращает затуманенный взгляд обратно. Чон Чонгук между его широко раздвинутых ног, а сильные смуглые руки обхватили бедра Мина, покоящиеся на вершинах чужих широких плеч. Чонгук — дьявол. Его язык чертовски умелый, умный и горячий, сводящий дрожащего Юнги с ума. Эти раскрасневшиеся от долгих поцелуев губы, этот ловкий язык, эти томные, многообещающие взгляды снизу-вверх будоражат до крайности. Мин не сдерживается, протяжно и сладко стонет, пальчиками зарывается в густые волосы Гука, оттягивает. Чонгук потерялся среди собственных ощущений и реальности. Член Юнги красивый, аккуратный. Он берёт его в рот всё глубже, пробует снова и снова, со странным удовлетворением, даже наслаждением, чувствуя, как чужие пальчики крепче сжимают его волосы. Ещё ни разу ему не было так. Ни с одной. Ни с одним. Мин Юнги — это одна сплошная сладость; желанная и любимая в любом своём амплуа. Особенно в таком. Особенно сейчас. Казалось, ничего не осталось от того колючего, холодного и окутанного мрачной таинственностью Мин Юнги. Сейчас перед голодным взглядом Гука предстал безумно соблазнительный, мягкий и наполненный вспыхнувшей страстью Юнги. Он сам ластится к Гуку, будто котёнок, тянется к нему, желает. — Ты прекрасен, Юнги. — Иди ко мне… Кожа старшего невероятно гладкая и пахнет сладко; сочной мякотью персиков и мёдом. Скользить по ней, ощущать её приятно до дрожи. Чонгук подался вперёд, лёг на покоящегося на спине старшего, и нашёл его губы своими, утянув в долгий поцелуй. Руки Юнги блуждали по обнаженному телу его мужчины, оглаживали, выискивали те места, от которых смуглая кожа покрывалась мурашками. И нашли. Ловкие, умные пальчики ласково огладили пресс. Едва касаясь разгоряченной кожи, скользнули по внутренней стороне крепкого бедра. Пересчитали позвонки на сильной спине. Одно разгоряченное тело прильнуло к другому; они не спешили, растягивали эту страсть; тягучую и сладкую, как мёд. Заниматься любовью с Юнги — это та награда, к которой так долго шёл Чонгук. Раздевать его, обнажая дюйм за дюймом, ласкать его, осыпать поцелуями. Губы Чонгука ласково терзали шею старшего, касаясь горячим языком, ощущая солоноватость и улавливая вибрацию дрожащего тела. — Я схожу с ума по тебе… Ты настолько другой, ты настолько красивый.

Давай с тобой знаешь что? Давай с тобой всё.

Чонгук держит Юнги на весу, прижимаясь грудью к спине старшего, хватая его под коленями, разводя шикарные ноги. Член Чона трётся о молочное бедро, на котором уже расцвели те самые прекрасные фиолетовые и розовые бутоны. Юнги громко вздыхает, заставляя младшего рычать. Он входит медленно, осторожно, заставляя старшего вскрикнуть, хвататься за сильные напряжённые руки Чона. Проходит несколько минут и Чонгуку уже достаточно легко, он переходит на бешеный ритм, вбиваясь в Юнги. Его прерывистые крики слышны за пределами комнаты, они вынуждают Гука сильнее и жёстче трахать старшего. Мин долго не выдерживает и с глухим стоном кончает в руку младшему. А тот не останавливается, продолжая врываться в мягкое и разгорячённое их сексом тело. Чон рычит, поворачивает старшего к себе лицом и роняет спиной на простыни, целует в истерзанные губы. Юнги тащит от такого Чонгука, который сейчас просто везде и всюду. Мин снова начал возбуждаться, его вновь вставший член трётся о живот Чона. Младший забрасывает сахарные ножки себе на плечи и чувствует, как наливается приятная тяжесть внизу живота. Чонгук быстро хватает валявшуюся без дела подушку и мигом подсовывает под поясницу старшего, делая угол круче. Мин мечется, готовый поклясться, что самое прекрасное чувство на свете — чувство заполненности и жара, когда его любимый так глубоко, так тесно и так горячо в нём самом. — Я люблю тебя, Юнги. Люблю тебя. Мин прикрывает глаза, сильно прикусывая губу. Лучше бы ему никогда не слышать этих слов. Лучше бы ему не видеть этих сияющих карих глаз, не чувствовать этих горячих губ на своей коже. Юнги вскрикивает, напрягаясь всем телом, выгибаясь до хруста в спине. Горячая, тягучая влажность между ног и на животе. Чонгук тяжело дышит ему в шею, укладывая расслабленное, обмякшее, тонкое тело на простыни. Мин не ответил на признание младшего. Не сказал эти три слова, которые всегда говорил, всегда нашептывал, всегда счастливо кричал раньше. Кажется, с ним случилось самое ужасное, что вообще может произойти с человеком. Он и правда больше ничего не чувствует. Никакой любви.

«Я больше не могу чувствовать, Чонгук. Я пуст. Я очень стар. Ад иссушил меня.»

***

Утро в смятых простынях, напоённое запахом дождя за приоткрытым окном. Чонгук встречает его охотнее всего. Юнги рядом нет, а значит, нужно отыскать. Но прежде стоит принять душ. Квартира у Мина большая и очень напоминает его студию: светлая, чистая, прохладная и уютная. Ванная комната отыскалась почти сразу. После душа Чон решает всё же одеться, а не щеголять в одном полотенце на бедрах. Так и делает. Натянув футболку, Чонгук успевает налюбоваться на многочисленные следы и отметины, оставленные никем иным, как Юнги. Они провели ночь вместе, насыщаясь друг другом. Но значит ли это для старшего то же, что значит для Чонгука? Пора выяснить. Юнги нашёлся в столовой. Он сидел, опустив голову, вертя в руках кухонный нож. Чон осторожно подошёл к нему, как можно тише ступая босыми ногами. Тихий голос Мина ненавязчиво, даже мягко прервал тишину и стук дождя о стекло. — Знаешь, давным-давно я надеялся, что однажды я проснусь, и грусть не станет обнимать меня за плечи — что солнце нежно ляжет на мои ладони. Канарейки напоют мелодию моей любимой песни, и мои глаза будут наполнены любовью. Какая наивность! Я знаю, любить меня — словно любить дом с привидениями. Любовь ко мне звучит, как скрипучие доски; как тихий шепот в другой комнате, что пугает тебя, когда ты один дома. Любовь — то, как во мне вмещаются сады мертвых цветов, но я просто хотел кого-то, кто будет приходить ко мне каждое утро, чтобы полить пластиковые ромашки, что растут в моем мертвом саду. И я не просил кого-то, кто починит меня или вылечит меня. — И всё же, я здесь. — ответил Чонгук, останавливаясь напротив сидящего за столом Юнги. — И я поместил любовь в свои кости, даже не зная ещё о том, что когда-то уже любил тебя. Мне уже больше ничего не страшно, Ги. И я не уйду. — Не уйдёшь, говоришь? — горько усмехнулся Юнги, недобро сверкнув глазами. — Хочешь, фокус покажу? Внезапно, ладонь Юнги сомкнулась вокруг бритвенно-острого лезвия ножа, сильно сдавила в своих тисках. Чонгук с ужасом вскрикнул, молниеносным движением выбивая острую вещицу из рук старшего. — Ты рехнулся?! Покажи, быстро. — Чон в панике упал на колени рядом с Юнги и схватил его тонкие руки, перевернул ладонями вверх. Но, к его изумлению, на раскрытых ладонях не было и следа. Они были чисты. — Не волнуйся. Мне не больно. Алле-оп! — невесело рассмеялся Юнги. — Ты, кажется, когда-то спрашивал, сколько мне лет? Так вот, хочу прояснить — сегодня ты переспал со 148-летним мужчиной, проклятым на вечную жизнь, — мои поздравления! — Пошёл ты, блин. — буркнул Чон, прижимая к губам узкую ладошку старшего. — Больше не делай так никогда, понял? До смерти меня напугал. — Ты и правда толстокожий, глупый, влюблённый мальчишка. — устало проговорил Юнги. — Плевать мне, сколько там тебе лет. Плевать мне на все проклятья. Я больше не ищу правды, потому что уже нашёл тебя. Когда я нашёл тебя, я нашёл себя. А больше мне ничего и не надо. — серьёзным, полным уверенности голосом сказал Чон, упрямо глядя в глаза старшему. А тот лишь молча поднялся и чистым, искренним голосом произнёс: — Ты знаешь, что я чувствую, когда просыпаюсь утром? Ничего. Ни страсти, ни искры, ни веры, ни тепла. Абсолютно ничего. — Юнги грустно улыбнулся, глядя в полные слёз глаза Чонгука. — Знаешь, я не чувствую злости, когда вижу, как несправедливо избивают женщин. Я не чувствую гнева и горя, когда маньяк убивает маленькую девочку. Я не ощущаю сочувствия, когда отцы хоронят своих детей. Не чувствую радости, когда всюду распускаются цветы и наступает весна, или с неба падает первый снег. Во мне больше нет чувств, Чонгук. Я пуст. Ты опоздал. Больше ничего не имеет значения для меня. Мин опустился рядом с Чонгуком на колени, беря его руки в свои. Лицо Мин Юнги было бесстрастно. Он слушал, вслушивался в отчаянный, тихий плач Чонгука. — И сегодня утром, увидев твоё лицо, которое беззаветно любил в прошлом, я не почувствовал ничего. Только разочарование. — Я знаю. — промолвил Чон, игнорируя горячие слёзы, текущие по лицу. — Я понимаю, что это должно было произойти. Но всё равно не оставлю тебя. Я выбираю тебя. И я выберу тебя снова и снова. Без паузы, без сомнений в сердце. Я буду выбирать тебя. Юнги покачал головой, отнимая руки от младшего, но тот отчаянно вцепился в них, будто за спасательную соломинку. Он прижал их к свой груди, заставляя старшего оставаться на месте. — Представь кое-что, Юнги. Закрой глаза и слушай. — Мин послушно прикрывает глаза и Чон медленным, вдохновенным голосом продолжает. — Мы находимся в нашем загородном домике. Это прекраснейший весенний денек; не слишком холодно и не слишком жарко. Я только что приготовил нам чай, и мы сидим на крыльце. Ты читаешь мне одну из своих любимых книг, а я смотрю на озеро. В воде отражаются голубое небо и деревья, что окружают нас. Все вокруг так умиротворенно и спокойно, и мое сердце чувствует себя так же тепло, как и чашка чая в моих руках. Мы с тобой рядом, мы улыбаемся друг другу, а вокруг рождается новая жизнь, протягивающая свои ростки к наступившей весне. Ты можешь видеть это, Юнги? — Я вижу… — слегка дрогнувшим голосом ответил Мин. — Это будет правдой, я обещаю. — улыбнулся ему Чон, обхватывая ладонями лицо любимого. — Ты только позволь мне остаться рядом. Обещаю, я сделаю всё, чтобы ты вновь вернулся к жизни. Ты полюбишь жизнь, Юнги. Просто позволь мне любить себя. Ты только верь мне и всё будет хорошо! — Ты не сможешь. — бросил Мин, прикрывая глаза. Что-то странное, давно забытое шевелилось у него в груди, беспокоило замершую душу. — Я просто снова увижу, как ты умрёшь. Так всегда происходит! Даже если я полюблю, — то что дальше? Траур? Я больше не вынесу ещё одной смерти. Не превращай мою жизнь в ещё больший Ад! — Ты так много беспокоишься о том, что недостаточно счастлив, что в конечном итоге упускаешь счастье вообще. Хватит ждать волшебного момента, наслаждайся маленькими моментами счастья, которые происходят в твоей жизни. Это дождливые ночи, проведенные в кровати под одеялом с чашкой горячего чая. Это чувство, которое появляется в желудке, когда смеялся так сильно. Это поцелуи любимого человека. Плавать в океане. Это танцевать под любимую музыку одному в 3 часа ночи. Это вкусный дешевый кофе в забегаловке за углом или даже просто хорошая погода для прогулки до библиотеки. Это маленькие моменты — вот, что такое жизнь! И я научу тебя видеть эти моменты. Я научу любить заново. Юнги смотрит на свои руки в чужих. Юнги смотрит на то, с какой просьбой, нежностью и любовью на него смотрит Чонгук. И, глубоко вздохнув, осторожно наклоняется, оставляя легкий поцелуй на мокрой от слёз щеке.

«Ты видишь лишь тьму, потому что страстно желаешь, чтобы вспыхнул свет. Стань светом.»

Мин поднимается и протягивает младшему руку. Юнги решает довериться.