Дом мадам Бофор

      Каждое утро начинается в борделе одинаково: каждая девушка должна смыть с себя грязь прошлых ночей и надушиться ароматной водой. Это не обсуждалось и было обязательным условием — мадам Бофор тщательно следила за тем, чтобы её подопечные представали в выгодном свете перед клиентами, и любые упущения наказывались большими штрафами. Кроме того, все эти банные процедуры значительно снижали риск любовных болезней.       Утром, в состоянии побитом и жалком, говорящем о злоупотреблении винами и курением, Виола вяло вошла в ванную, где уже несколько девушек, проснувшихся пораньше, обливались тёплой водой из медных графинов.       — Эй, вы там, — пробормотала она, печально улыбаясь, — кажется, я опять пропустила все самое интересное.       — Тебя искала Зои, — ответила Ванда, выливая на себя горячую воду. Она говорила без тени свойственной ей задорности. — Кажется, что-то важное.       Девушка пожала плечами, выдавая индифферентность к услышанному. Она пообещала подойти, как будет время. Разговор замялся, но внутри Виолы созревало стойкое чувство тревоги, которое слишком отрезвляло для такого тяжелого утра. Она промолчала, и, окатив себя несколько раз водой, ушла. Зои редко пересекалась с Виолой за разговором. Не то, чтобы девушки испытывали друг к другу неприязнь. Наверное, они просто были теми людьми, которые, живя бок о бок даже самое долгое время, остаются безразличными незнакомцами.       Зои жила в комнате с Джози и Ив. Первая ещё спала, а другая уже моталась по пригородним кабакам, ища утешение в бутылке и объятиях незнакомцев. Её успокаивала мысль, что она сама вольна выбирать себе любовников.       — Виола, — Зои беспокойно встала, когда девушка после стука беззвучно заплыла в комнату. Виола тихо поздоровалась, чтоб не тревожить сон Джози, безмятежно зарывшуюся в три свежих покрывала. Вид Зои оставлял желать лучшего — редко когда беспокойство искажало её безмятежные и ровные черты. Розоватый румянец сменился нездоровой бледностью и желтизной, а скованность в движениях свидетельствовала о том, что с девушкой ночью жестоко обошлись. В руке она крепко держала сложенный вчетверо листок. Грубые складки на нем — следы презрения, ненависти и страха. Зои вручила записку Виоле.       — Это от Честерфилда, — произнесла девушка, ощущая, как зашедшая внутренне напрягается, слыша буквы ненавистного имени.       — Что это за…       В письме не оказалось слов, лишь несколько капель крови и именной штамп на листке для писем. Виола секунду всматривалась в красные пятна, тяжело вдохнула и подняла взгляд на Зои, невольно выискивая на открытых участках её тела ссадины или раны.       — Разбил мне нос, — пожала плечами девушка. Она старалась безразлично улыбаться, но голос слегка дрожал, — сказал передать тебе это дерьмо.       — Ты сказала мадам?       — На что мы ей сдались, Виола? Она не искоренит таких людей.       — Но… — Виола надеялась. Мадам была к ней добра, пусть и требовательна. — Уверена, что в её силах что-то предпринять.       — Ты много раз говорила ей о Честерфилде?       — Никогда.       — Почему же?       Виола не ответила, наверное, потому, что сама не знала, что мешало рассказать ей о мучившем её уже более года человеке. Может быть, она его боялась, или действительно не верила, что её слова как-то повлияют на мадам.       — Мы инструменты в её руках. Она лишь хочет, чтобы мы были сохранны для клиентов. Я видела, как он платил мадам, перед нашей встречей. Она велела не испортить мой вид. Это единственное условие Аделаиды для тех, кто хочет от нас большего. Честерфилд, он…       — Не говори. Я знаю, что это за человек, дорогая.       — Ты знаешь.       — Да. Держись. Поправляйся, и да будут небеса к нам благосклонны.       Виола обняла Зои в знак поддержки и искреннего сопереживания. Это большее, что она могла дать ей сейчас, зная, на что был способен их ненавистный клиент. Больные уроды вроде него не ограничиваются разбитым лицом. Они рвут волосы, ударяют по рукам и ногам, берут грубо и с остервенением, ненавидя своих сестёр и матерей. Они плюют в лицо, отрезают локоны, обжигают грудь, имеют до крови и бьют по гениталиями. Они прокляты тысячей молчащих изуродованных женщин, слишком падших, чтобы роптать. А Аделаида… Она всегда была одной из немногих, кто действительно мог провести Виолу, если это выгодно.       Девушка быстро выхватила пропитанную кровью бумажку и поспешила к двери. Зои окликнула её в последний раз — негромко, чтобы не тревожить Джози:       — Он сказал, что придёт к тебе. В субботу.       — Милости прошу, — сдерживая дрожь, пробормотала в ответ Виола. Оставалось два дня.

***

      — Сирень? Как? В такое время года!       Чуть менее пьяная, чем обыкновенно, Виола взволнованно кружилась по комнате с пышным лиловым букетом в руках.       — При желании в Лондоне можно найти любые цветы даже в самую ледяную зиму. — Флегматично отвечала Адрианна. Её интонация ясно давала понять, что такой жест — не более, чем собственная прихоть, очередная выходка душевно нервной богатой наследницы.       — Я думала, сирень цветёт только весной… Сейчас, где-то здесь была ваза.       Девушка безразлично наблюдала за мечущейся от тумбы к комоду куртизанкой. Она гремела дверцами, раз за разом извлекала и мяла свертки свежего белья внутри, ища что-то, что позволит сохранить жизнь прекрасным цветам.       — Неужто ты в меня влюбилась? — нахально спросила Виола, почти наполовину скрывшись в комоде из красного дерева. От её поисков сверху опасно шатался канделябр.       — Об этом лучше не мечтай.       — Я и не собиралась. Разве я не знаю, что таким как ты просто нравится изумлять дурочек вроде меня? — звонкий голос приглушенно рассмеялся внутри комода. Через мгновение оттуда вынырнула Виола, держа в руках тяжёлую чёрную вазу из оникса. — Она простояла здесь целую вечность, — вздохнула, — нам, шлюхам, так редко дарят цветы.       — Напишешь об этом в своём дневнике.       — Никогда не вела дневников. — Виола, налив из медного таза холодной воды, в наслаждении расставилась пушистые ветви.       — Тебе было бы полезно, — хмыкнула Адрианна. Эта суета начинала её раздражать. Кроме того, на неё так смотрели остальные куртизанки, когда она появилась с этим букетом в руках, словно это было нечто более скандальное, чем свидания в стенах борделя. Говорить об этом не хотелось, почему-то стало стыдно. Виола стала медленно снимать легкое платье, начиная с плечей. Адрианна продолжила.       — Наверное, ты бы немножко поумнела, поучись писать предложения из более, чем четырёх слов.       Рука, зазывающе скользившая по бледному плечу, на миг остановилась, но почти сразу продолжила снимать изящную шлейку. Девушка отвела глаза, и решила подобно посетительнице играть в равнодушие.       — Для тебя я специально выучу стих, когда вернёшься ко мне снова.       Её платье небрежно упало на мягкий ковёр и она переступила его, приближаясь ближе к клиентке.       — Не трудись. — Руки крепко обхватили обнаженную талию, а губы коснулись вытянутой шеи. С каждым новым поцелуем они опускались ниже. Адрианна умостилась на кровати поудобнее и перетянула девушку поближе к себе.       — Раз я для тебя слишком глупа и вульгарна, что же ты не сменишь властительницу своего секрета? — Виола впилась в розовые приоткрытые губы, ощущая во рту немного крови после жесткого поцелуя. — Может, ты просто боишься?       — Кого, тебя?       Адрианна надменно закатила глаза и с силой сжала пальцы на бёдрах девушки, демонстрируя своё превосходство. Виола не сдержала громкого вздох.       — Да, несомненно меня.       Вместе они упали на кровать, проваливаясь в объятия шелковых простыней и самых изысканных цветочных узоров. Огни свечей лихорадочно танцевали на телах. Кусая губы Виолы, касаясь её груди своей собственной, теряясь пальцами в россыпи её сплетенных темных волос, Адрианна чувствовала, как неумолимо её влечёт к воплощению всего, что было противоположно её Сьюзан. Виола, как призрак, будто притаилась подобно зыбкому видению, и теперь забирала её силы и сердце самым греховным из возможных путей. Только она знала, как доставить настоящее удовольствие Адрианне, может, поэтому хотелось до синяков сжимать пальцами её плечи и запястья, заставляя поддаваться принудительным ласкам и услужливо ублажать важную властную гостью, которая чем больше хотела, тем больше девушку ненавидела.       Они любили друг друга сперва один раз, потом второй. Адрианна не жалела денег, чувствуя, что ночь этой пятницы была особенной. Она овладела девушкой в третий и четвёртый раз, внемля её мольбам и держа за волосы сильным кулаком.       Потом Виола предложила абсент. Они выпили по стакану, и тогда куртизанка закурила и отдалась Адрианне снова. Тогда, в разгар ночи, бесшумно блуждая под стоны подруг в темноте длинного холодного коридора, она принесла из своей комнаты трубку и коричневую шишечку опия, чтобы познакомить свою клиентку с новым обличием порока.       Сжимая её внизу, порой опускаясь к бёдрам, она медленно отпивала глоток за глотком подлитый абсент. Послушно, но с колотящимся сердцем, Адрианна приняла из рук девушки готовую трубку, и, следуя томным наставлениям потустороннего голоса Виолы, сперва неуверенно, но после жадно принялась вдыхать горький дым.       — Боишься меня? — спросила Виола опять, подаваясь навстречу ласкам пальцев, в которых Адрианна медленно теряла чувствительность от курения. Девушка провела ладонью по русым волосам, убрала прядь, слипшуюся на потном лбу. Ответа не последовало. Девушка словно смотрела сквозь неё, и только изредка приходила обратно в сознание.       — Клонит в сон?       — Н-нет, бодрит, — прошептала Адрианна. — Очень бодрит… Если бы не тошнота, я бы назвала это раем.       — Тошнота пройдёт, моя милая.       — Я больше ничего не хочу.       Виола, пошатываясь и еле стоя на слабых ногах, села сверху на полулежащую госпожу. Она вдохнула дым, покинувший её легкие, блаженно зажмурилась и достала мундштук. В нем уже находилась сигарета. Виола зажгла её о тлеющую маковую эссенцию в длинной расписанной трубке, и, неспешно выдыхая дымные облака, неотрывно следила за тем, как Адрианна беспомощно и благодарно погружается в самый сладкий сон в своей жизни.