Дом мадам Бофор

      Адрианна проснулась в предрассветной полутьме. Голова кружилась и болела, тяжелое чувство тошноты пришло на смену божественной неге. Девушка лежала обнаженной на больших мягких подушках, сквозь приоткрытое окно врывался ледяной ночной сквозняк. Только приглушённая музыка и хохот с нижних этажей, да едкий алкогольный дух напомнили, где уснула беспечная повеса мисс Марч, отдавшаяся прихотям своего скверного характера.       Возле окна она смутно различила серый утонченный силуэт. Оперевшись о мраморный подоконник, куртизанка уныло и завороженно выпускала сигаретный дым в ночь. Её пронзала мелкая дрожь, но, словно не чувствуя холода, она нежилась в леденящих объятиях северного ветра. Услышав шорох и тяжелые вздохи позади, Виола оглянулась и взглянула на измученную клиентку апатично, но с долей понимания.       - Что, тяжелая ночка?       - Пожалуй, одна из худших в моей жизни.       - Я старалась, - в странной на первый взгляд фразе промелькнула едва слышимая тень усмешки. Адрианна восприняла её доброжелательно.       - Сколько времени прошло? - спросила она после минутного молчания. - Сколько я тебе должна?       Виола повернулась и выдохнула густой едкий дым в комнату, и всё на мгновение замерло в сером тяжелом облаке.       - Нисколько. Ночь за счет заведения.       - А если не лгать?       - Я не стану брать с тебя денег. Проси я полную сумму, тебе бы это не понравилось.       Адрианна, понимая, как безответственно держала себя этой ночью, предприняла жалкую попытку встать чтобы одеться. Сперва рубашку, потом брюки, ремень...       - Я ваш десятитысячный клиент? - мрачно пошутила она.       - Просто приятный человек.       - Это вряд ли.       Виола подошла к разбросанным подушкам, на которых отдыхала гостья, и мягко провела рукой по напряженным плечам. Ради неё она готова влезть в долг. Отработает его за две-три недели, а уж кому не считать дней жизни в борделе, так это Виоле. Она в них росла, здесь же постареет и умрет. А может, и не постареет.       - Ты вернёшься? - зачем-то спросила она Адрианну, неуклюже обыскивавшую пол в поисках ботинок. Сейчас ей было необходимо услышать положительный ответ.       - Я не знаю. Жить в борделе - не лучший вариант для человека вроде меня. Однажды это должно окончиться.       - Когда же?       - Не имею понятия.       Адрианна быстро зашнуровалась, хоть неуклюжие после пьяного сна пальцы почти не слушались и онемели. Виола стояла рядом и перебирала длинные распущенные русые волосы клиентки, мягкими волнами лежавшие на её плечах. Сердце защемило от единственной мысли, что все закончится, как обычно.       - Я могу быть твоей любовницей, - тихо промолвила она, поглаживая и играясь с прядями. Адрианна ответила не сразу. Она подняла глаза и встретилась со взглядом стоявшей рядом девушки, чьё лицо было печальным и исполненным какой-то тленной надеждой.       - Ты действительно привязалась ко мне, Виола?       Та не ответила. Девушка встала и легко обхватила куртизанку за талию левой рукой, а в правой сжала её кисть, словно в танце. Они стали медленно покачиваться, будто для них одних играла какая-то неслышимая мелодия, и Виола позволила себе безвольно прижаться к груди Адрианны, словно ища у неё утешения.       - Я зайду в воскресенье или понедельник, - в конце концов сказала мисс Марч. - Когда моя голова переболит.

***

      Почти шесть. Она как следует накурилась, нарядилась и с терпеливым бледно-восковым лицом выдержала те полчаса, что эксцентричный парикмахер вплетал ей в волосы ленты. С чего вдруг он решил сегодня использовать их в прическе? Виола не знала, и, прежде не наблюдавшая за мсье Лакруа подобного поведения, списала все на прихоти эмоций и страстей творческого человека. Всюду суматоха, девичий лепет, смех и шутки - в субботу всегда больше клиентов, особенно богатых.       Наткнувшись на собственное изображение в громадном зеркале на полный рост, Виола не сразу себя узнала: открытые плечи, стянутый багровыми шнурками чёрный корсет, многослойная полупрозрачная юбка, обшитая тончайшим кружевом с черным бисером на завитках. Волосы собраны назад в фигурных хитросплетениях, которые рассмотреть самостоятельно Виола так и не смогла. Только пара алых лент рябила между темными прядями волос, которые однажды укоротил ножом какой-то недоумок, и яркие цвета, опоясывавшие стан, благодаря контрасту напоминали глубокие раны. Все казалось слишком странным, гротескным и извращенным. Красота походила на кровь, это выглядело отчего-то комичным и нездорово торжественным, что в свою очередь вызывало страх, одиночество и оглушённое недоумение, как если бы происходящее Виола только наблюдала со стороны.       Гости пожаловали. Дюжина цветных подолов шелком заструилась по мраморным ступеням вниз, вниз, вниз к прихожей. Девушки построились, встречая пришедших, и за сверкающими улыбками, что белы, словно жемчуг, прятала глаза Виола - сонные, темные от печали и ужаса. Он не заставил себя ждать: явился, чтоб успеть выполнить обещание до того, как чьи-то руки коснутся её этим вечером.       Торжество разгорелось в банкетном зале. И снова как всегда полилось надоевшим фонтаном шампанское, заиграла музыка, подали коньяк и карты. Женский смех гремел неправдоподобным вульгарным эхо, а звон бокалов более служил напоминанием о том, как хрупка вся эта красивая жизнь. Праздник, в котором лишь обыденность и вязкое чувство неизбежности имеют только роль декораций - вот она, жизнь куртизанки, где за всей этой бутафорной чепухой она пытается познать настоящих людей и мир, не способная вырываться из чужих объятий. Виола думала об этом много раз. Кажется, она почти не могла вспомнить своего детства или хотя бы того, что было пять лет назад за этим слоем пафоса, слюды, шелка и шампанских брызг.       Она выделялась темным пятном на фоне тяжелой занавеси, скрывавшей разврат от любопытных уличных глаз. Плечи девушки осунулись, дым табака, казалось, разодрал горло до крови - как она ещё не лишилась голоса? Незаметно из под покрова густых длинных ресниц она наблюдала за Честерфилдом, который сперва опрокинул рюмку коньяка, потом струсил, едва она опустела, в неё же пепел с толстой сигары, потом грубовато обнял Зои, раскинул карты с Розой и начинал томиться от скуки.       Девушка видела, как напряжена была его плоть, как он в нетерпении все чаще переводил на неё взгляд, а кулаки нервно сжимались. Пока другие присутствующие постепенно проникались духом праздника и, позабыв о других страстях и веселье, вспоминали о том, для чего появились в доме мадам этой ночью... Мадам! Конечно, Виола была уверена, что видела её сегодня вечером. Она подходила к Честерфилду, он давал ей деньги наперед. Аделаида даже не взглянула на девушку, продавая её в рабство этому плебею, зачем же?       На талии куртизанки крепким замком сомкнулись руки. Он обхватил её неожиданно и крепко, поздоровался ещё раз и низким учтивым голосом извинился за задержку в компании подруг. Клаус Честерфилд с виду был совсем не страшен: прилично одет, с дорогим галстуком и в вышитой жилетке, с аккуратной, превосходно сделанной прической и вполне симметричными, но слишком жесткими чертами лица. И что-то ужасное было в его жёлтых глазах - словно какой-то холод, туманом подернувший зрачок, не давая рассмотреть, что спрятано в душе у этого человека. Подобный страх можно испытать, если посмотреть в глаза мертвецу.       - Тебе идут эти ленты в волосах. - Сказал он. Не говоря и слова, Виола протянула ему руку и они вместе поспешили вверх по лестнице на второй этаж.       Что было дальше? Лишь обрывки воспоминаний. Спасибо опию и шампанскому, которое она пила самозабвенно, не щадя себя ни на миг. Около бутылки - запоминать этот вечер не хотелось. Когда голова закружилась настолько, что стоять на ногах было слишком трудно, Клаус грубо толкнул её на постель.       Как можно так больно удариться о такую мягкую поверхность?       А дальше темнота, холодный свет, сквозняк сквозь окно. Руки, которые рвут одежду прямо на теле... Горящая свеча и толстая зловонная сигара. Он поджигает её, затягивается и тушит о бедро. Ощущение, словно ужалил гигантский ядовитый шмель.       «Только бы яд был смертельным»       Часть боли забрал алкоголь. Но новые прижигания от этого не становились приятнее, особенно то, что под ухом. Этот жуткий звук вместе запахом жженых волос она ясно удержала в сознании. Как и беспомощность в этот миг - руки привязаны (когда он успел?), ногами не пошевелить под его тяжёлым телом. Он хочет слышать какие-то слова, за малейшее промедление бьет по лицу. Берет за волосы, поднимает лицом к себе так, что шея не перестаёт болеть даже утром. Опять удар, удар, удар, удар... Считать было бессмысленно. Ленты уже не в волосах, а обвязаны вокруг запястий и шеи.       Ужасно неудобная поза, удары по ягодицам, жжение на внутренней стороне бедра. Виола насчитала восемь шрамов от сигары и шестнадцать раз пожелала ему поперхнуться своим проклятым кубинским табаком.       Затем трение, фракции, ощущение наполнения с каждым новым небрежным вторжением. Он любит прижимать к кровати так, словно желает переломать каждую кость, и иметь с таким остервенением и злостью, как если бы мстил через Виолу целому миру, что однажды посмел принизить его честь.       «Спускайся. Вниз, говорю же тебе!»       И колени болят от ледяных досок на полу. Она целует его ноги, стараясь не дышать и не открывать лишний раз глаза. Лишь сильная рука направляет её голову выше. И едва губы отрываются от узловатых суставов и кривых пальцев ног, и едва девушка смеет, больше не выдерживая и секунды без дыхания, шумно вдохнуть, - проклятье, слишком шумно, как если бы здесь не было и капли почтения! - в ушах звенит от нового удара, а грубая рука прижимает, безбожно вырывая прядь, голову к паху.       Больно, мерзко, но, пусть слезы текут, не стихая, по избитым щекам, она покорно кивает и произносит слова, которые желает слышать Клаус, изображая любовь и почитание. Она насаживается ртом на плоть, старается не терять ритм и притворяться, будто боли для неё не существует.       Перед глазами - дым и реки шампанского. Виола думала об обезболивающем снова и снова, словно желала таким образом возродить и усилить его милосердный эффект. Она представляла эти ядовитые зелья в своей крови, взывая к смертельному действию, но волшебства не происходило, и реальность только сильнее просачивалась в ненадежный рассудок девушки. И пусть в те минуты пытки казались бесконечными, и за закрытой дверью Виола оставалась такой же бесправной, ненужной и брошенной шлюхой, уже утром от ужасной ночи оставались лишь клочки и осколки дурных воспоминаний и ноющие вспышки боли по всему телу.       «Дым, шампанское, опиум, смерть, дым, шампанское, карты, опиум, смерть, смерть, смерть, смерть...» - калейдоскоп мыслей неистово переливался образами успокоения, на которых, казалось, сосредоточилась вся жизнь и все стремления очередной безымянной из дома удовольствия. Последним образом, сменившим мрачные удушливые волны алкоголя и крови, с чёрными потоками обезболивающего внутри, стал размытый силуэт, слишком далекий и почти забытый после страха и истязания, принадлежавший скрытной, вспыльчивой, ворчливой и необыкновенно печальной гостье.