Кармин

      С трудом подавив зевок, не выдержала и всё же легла на кровать, вытянувшись поверх одеяла. Больничная пижама, данная мне взамен моей собственной испорченной кровью одежды, была вполне удобная, пусть и непривычная. Против кровати я тоже ничего не имела, на самом деле устав настолько, что без проблем уснула бы и где-нибудь на узком подоконнике, свернувшись буквой «зю».       Обстановка в палате была минималистической, а если совсем честно, то откровенно скучной. Кровать, стол, стул, тумбочка и небольшой шкаф для одежды и личных вещей. Жалюзи на окнах, до сих пор открытые. Всё в светлых, белых и бежевых тонах. Глазу не за что зацепиться. Ни трещинки на потолке, ни скола на углу тумбочки, ни единого пятнышка или затяжки на постельном белье. Чисто, прилизано, тихо и абсолютно спокойно.       Хорошая больница.       Мне нравится.       Находящийся здесь же, в палате, патрульный полиции зевнул и попытался устроиться на стоящем у противоположной стены стуле как-нибудь поудобнее, но в результате всё равно встал и прошёл к окну. Мне было немного жалко этого человека, вынужденного нянчиться тут со мной, вместо того, чтобы нормально работать или отдыхать дома. Тем не менее, пока не приедет моя мама, он просто не имеет права уйти.       А маме ехать долго — из префектуры Тиба до Синдзюку на машине, шутка ли. Почти двенадцать ночи, а её до сих пор нет — так что, скорее всего, она поехала на машине. Не сильно удивлюсь, если окажется что она попала в пробку, или ей пришлось ехать в объезд дорожных работ, как-никак уже почти двенадцать ночи[1]. Или она решила объехать часть платных дорог, что для того же Синдзюку не редкость. Ну, в Синдзюку их много, с этим уже ничего не поделаешь.       Поэтому мама никогда не любила ездить в Токио на машине. А сейчас даже на поезд в Тибу, ни на один, уже не успеть, последний как раз в двенадцать ночи отходит и больше до пяти утра ни одного не будет[2].       Зато машинам скорой помощи на платные дороги и расписание поездов плевать с Токийской телебашни.       От места столкновения с удравшим при первых же звуках полицейских сирен Стейном, находящемся поблизости от станции Сейбу-Синдзюку, до ближайшей больницы на машине скорой мы доехали всего минут за пять. До сих пор неизвестного мне героя при этом сразу повезли в операционную, хотя помощь, конечно, начали оказывать ещё в машине. Главным образом потому, что у него началось спадение доли лёгкого.       Меня же отправили на осмотр к врачу. Как-никак в крови я была с головы до пят, а слова о том, что эта кровь моя никого, разумеется, не успокаивали. Даже после того как я сказала, что у меня регенераторная причуда.       Нет, мне поверили. Но от полного осмотра это не спасло. И на нём дело не закончилось.       Сначала мне ещё пришлось, в компании патрульного и медсестры, ждать в палате прибытия следователя, криминалиста и соцработника. И если с первым всё понятно, то второй должен был взять образцы крови с моей одежды и, собственно, у меня, чтобы удостовериться что это действительно моя кровь, а также проверить, не осталось ли на мне биологических материалов преступника. Вряд ли Стейн был ранен, или покусал меня, но говорить об этом так и так бесполезно.       С соцработником, Мидорикавой Хикари из Департамента по делам несовершеннолетних, всё было ещё проще: меня банально по закону не имели права допрашивать без согласия законного представителя и уж тем более в его отсутствие, так что пока не приедет мама, защищать мои права и представлять меня будет именно эта хмурая, совсем немолодая уже, женщина.       В связи с тем, что мама из Тибы до Синдзюку в любом случае будет ехать долго, её согласие на проведение допроса и медицинского освидетельствования пришлось получать через телефонный звонок, при этом записав его на диктофон. Такое же согласие давала и Мидорикава, но уже в письменном виде, в её же присутствии меня допрашивали после освидетельствования, для которого задержали на работе первую попавшуюся женщину-врача. Только после осмотра я получила возможность сходить в больничный душ, чтобы нормально отмыться от крови и переодеться, так что на допросе в больничной палате сидела уже вполне чистая.       После допроса Мидорикава и следователь, оставив меня в палате с патрульным, убежали с кем-то о чём-то договариваться. Криминалист ушёл ещё раньше — сразу после того как закончил свою работу.       А потом, по указанию той самой женщины-врача, которая меня осматривала, и имя которой я совершенно не запомнила, мне принесли поесть. Только после этого я поняла насколько же, на самом деле устала и голодна. Хотя, если подумать, в этом не было ничего удивительного — регенерация весьма энергозатратный процесс, а я там, наверное, пол переулка кровью залила. Нормальный человек на моём месте уже умер бы от гемморагического шока, а меня спасла причуда.       И, если подумать, я до сих пор не знаю, что с тем парнем и кто он вообще такой. Ну, кроме того что он героем работает. Не знаю, насколько серьёзны были его повреждения даже после моего вмешательства, но раз мне до сих пор ничего не сообщили, то либо он ещё в операционной, либо… никто просто не подумал сказать мне как он. Это было даже немного обидно, ведь ради него я рисковала…       Рисковала?       Мысль была совершенно внезапной. Ведь, правда…       Чем я рисковала?       Мне с самого начала было известно, что Стейн не убьёт меня. Он безумен, он маньяк, но в то же время он не настолько кровожаден и жесток чтобы убить ребёнка, который просто попытался помочь его жертве. Жертвами Стейна всегда были герои, именно за это он получил своё прозвище, но простым людям он намеренно не вредил. Как минимум потому, что на героев он всегда нападал только в безлюдных местах, вроде того тупика в переулке.       А даже если находился какой-нибудь человек, решивший сократить путь через переулки, то вряд ли он был настолько же плох на голову, как я, чтобы вмешаться. Скорее всего, вызвал бы полицию, скорую и других героев, а сам постарался отойти подальше и не лезть не в своё дело.       Не то чтобы это было неправильным или трусостью.       «Прежде чем оказывать помощь — убедитесь в собственной безопасности».       Этому меня учили ещё в той, такой далёкой и уже совсем забытой, прошлой жизни.       Это не говоря уже об оценке своих сил и возможности помочь, спасти, защитить. Даже если хватит сил — будет страх «а что если я причиню ему вред? Ведь тогда уже я стану преступником!». Даже если не будет страха — будет ли возможность, решимость?       Даже если будет всё перечисленное, кто сказал, что удастся помочь? Кто сказал, что ещё будет, кому помогать?       Я знала, что меня не убьют. Я знала, что даже если мне причинят вред, он не будет серьёзен настолько же, насколько для обычного человека. У меня были хотя бы минимальные знания как помочь. А потом оказалось, что я могу помочь.       Я ничем не рисковала.       А боль не так страшна, как кажется.       Неважно даже, что я боялась. Неважно чего. В конце концов, я даже не сразу осознала, что мне страшно.       Я ничем не рисковала.       Разве это…       Дверь вдруг тихо открылась, но я всё равно вздрогнула всем телом и подскочила на кровати.       Мама стояла на пороге: хмурая, почти злая. Но, как и всегда, предельно аккуратная и ухоженная. Волосы заплетены в гладкую французскую косу, макияж, тёмные туфли на невысоком каблуке, строгая серая юбка и белая блузка. В руках у неё была моя школьная сумка и пакет с, очевидно, моей одеждой.       Она посмотрела на меня, а потом отвернулась и очень тихо, так что я так и не смогла ничего разобрать, сказала что-то человеку, оставшемуся вне моего поля зрения. Потом раскланялась с уходящим полицейским и только после этого вошла в палату и закрыла дверь.       Посмотрела на меня непонятным взглядом, от которого мне стало неуютно, и который заставил меня сесть, выпрямив спину и потупив взгляд в пол.       Мне оставалось только молча ждать вердикта своим глупым и безответственным действиям.       Даже если я виновата лишь отчасти, даже если на мне вовсе нет вины — я всё равно чувствовала себя ужасно виновной.       Даже не смотря на то, что умом я понимала — это просто неудачное стечение обстоятельств.       Я вовсе не хотела заставлять маму волноваться или причинять ей неудобства. — Извини, мам, — всё же произнесла я спустя, наверное, несколько минут давящего молчания и тишины, за время которых мама успела поставить сумку возле тумбочки, а одежду убрать в шкаф. — Ничего. Всё нормально, — ответила она тоном, который ясно говорил, что ничего не нормально. — Доктор сказал, что до завтра тебе лучше побыть в больнице. Утром тебя выпишут, так что в школу ты успеешь. Хотя бы на второй урок. Вещи твои я принесла. — А ты? Домой поедешь? — Если я поеду домой, то времени на сон у меня уже вообще не останется. Остановлюсь в отеле, — она раздражённо хмыкнула и коротко посмотрела в окно. — Позвони мне утром после выписки. — Хорошо, — мама кивнула и, только когда она была уже у двери, я решилась окликнуть её: — До завтра, мам.       Она замерла на секунду, но, прежде чем уйти, всё же ответила: — Пока.

***

— …совершенно недопустимо! Стейн уже убил нескольких героев, что было бы, если бы он и тебе голову отрубил? — Кояма Тсутому, мой лечащий врач, прервался, чтобы перевести дыхание. Он уже полчаса сидел у меня в палате и нудел. Это начинало немного раздражать. Особенно от осознания того, что заветная выписка была подписана, а отдавать мне её не спешили.       Да и, в конце-то концов, какое ему дело? — Сенсей[3], я в школу опаздываю, — вздохнула, с тоской посмотрев на лежащую возле кровати сумку с учебниками, решив не грубить.       Если так продолжится дальше, то на второй урок я точно не успею. Мне и так придётся отрабатывать пропущенное занятие, и я совершенно не хочу делать это ещё дольше, чем мне уже предстоит[4]. Но я хотя бы успела позвонить маме.       Не то чтобы она взяла трубку — сбросила вызов после четвёртого гудка. — Ох, ладно уж. Держи свою бумажку, — с этими словами он всё же отдал «бумажку» мне, после чего в притворном разочаровании развёл руками: — Я попытался. — Попытались что? — из-за долгого пребывания в руках выписка слегка смялась, и я попыталась разгладить её. Безуспешно.       Очаровательно. Ненавижу, когда официальные документы мнутся. В моих глазах они от этого становятся какими-то менее важными и официальными. — Попытался привить тебе мысль, что в следующий раз так делать не стоит, — Кояма вздохнул и посмотрел время на наручных часах. — Спасать человека или лезть не в своё дело? — я тоже хотела посмотреть время, но вместо этого поймала хмурый взгляд врача. — Что? Я же регенератор! — Но это отнюдь не значит, что ты бессмертна. Даже если ты сможешь выжить после отрубания головы, кто сказал, что рядом будет тот, кто вовремя поставит её обратно на твои плечи? Или ты думаешь, что сможешь отрастить новую голову? Или новое тело?       Ах, так вот он о чём. — Стейн угрожал отрубить мне руки, а не голову. Хотя про отрастить он тоже говорил, почти теми же словами, — улыбнулась, на что сенсей возмущённо всплеснул руками. — Я серьёзно говорю, а ей всё хиханьки да хаханьки! — проворчал доктор и неожиданно, очевидно устав сдерживаться, дыхнул ярким разноцветным дымом. Пепельно-седые волосы его при этом топорщились на затылке, в то время как на лбу и макушке оставались гладко прилизанными.       Хихикнула и уже сама посмотрела на время. Восемь утра. Первый урок начинается в половину девятого. Если выйду в ближайшие двадцать минут, то на второй должна успеть, даже не смотря на то, что ехать в любом случае придётся с пересадками. — Ладно, если у тебя нет вопросов, то я уже пойду, — намёк был вполне прозрачен, так что Кояма даже со стула встать не успел. — Как тот герой? По правде говоря, я даже его имени не знаю. Геройского прозвища тоже.       Врач посмотрел на меня долгим, не совсем понятным мне взглядом, от которого становилось неловко. — Он пока не пришёл в себя, но состояние у него довольно хорошее. Для человека с его травмами, — мужчина кивнул, задумчиво тронул короткую козлиную бородку. — Подробностей не знаю, но Аракава, вчерашний хирург, тебя ругал. — Ругал? За что? — Кояма с самым небрежным видом пожал плечами. — Это он сам тебе скажет, не поленится, — очки доктора зловеще блеснули, а тон его был многообещающим, и некого Аракаву я решила испугаться заранее. — Спасённого тобой героя зовут Осаму Ичиго, по прозвищу Морион[5]. Полагаю, из прозвища его причуда вполне понятна… Неужели не слышала о нём? Он довольно популярен[6]. — Ну, не то чтобы не слышала. Просто вчера мне было не до разглядывания и узнавания, — сенсей кивнул, очевидно, находя моё объяснение логичным и правдивым. Не все в нашем мире фанатеют от героев, равнодушных людей и противников тоже хватает. — Сенсей, я могу попозже его навестить? — Конечно. Но лучше уже в среду. Спросишь на стойке регистрации, в какой он палате, — Кояма встал, зачем-то похлопал себя по карманам халата и снова выдохнул разноцветный дым. — Надеюсь, что больше ты к нам в качестве пациентки не попадёшь. Не хочешь стать героем? Или хотя бы врачом? — Я подумаю.       Не то чтобы до этого момента я хоть на минуту задумывалась о том, кем хочу стать в будущем. Кажется, пришла пора это исправить.       А Кояма, в принципе, классный дядька.

***

— Он сломался, — констатировал очевидное неизвестный голос откуда-то из-за спины.       Вздрогнув всем телом от испуга, обернулась посмотреть на любителя подкрадываться к школьницам со спины.       Ястреб стоял с безмятежным выражением лица и довольной улыбкой, засунув руки в карманы, а крылья чинно сложив за спиной.       Но больше, чем присутствие рядом героя, входящего в Топ-10, меня удивляла его одежда. Как ему не жарко в тридцатиградусную жару в плотной куртке с меховой оторочкой и ботинках? — Помочь? — прервал он затянувшееся молчание.       Я смогла только осоловело кивнуть. Меня не хватало даже чтобы просто спросить, как он собирается помогать. — Отойди-ка чуть-чуть, — он взял меня за плечи и заставил отойти на пару метров от торгового автомата.       Только чтобы потом вмазать по нему со всей дури ногой!       Автомат издал гул, потом жалобно пиликнул, заработал выдающим устройством и высыпал на дорогу два десятка банок. И только две из них были с тем, что я хотела. — Это вообще законно? — наконец отмерла, поднимая одну из банок.       Ястреб демонстративно огляделся по сторонам — в парке было пусто, и я совершенно не удивилась бы, если бы оказалось что мы в нём одни. В такую-то жару, да ещё посреди недели. — Он всё равно сломан. И, кстати, сколько ты туда положила? — вопрос был очень неудобным, и я почувствовала, как краснею. До самых ушей.       Серьёзно. — Да брось… — Пять тысяч, — посмотрела на Ястреба: лицо его сначала вытянулось в удивлении, а потом он нагло заржал. — Не смешно! У меня с собой других купюр не было! — Ну, тогда всё точно нормально! Он же, к тому же, всё равно банок выдал меньше нужной суммы, — парень хохотнул и цепким взглядом оглядел добычу. — Ну, да, двадцать банок. Проживёшь без сдачи? А то я на неё уже напинать не смогу. — Будем считать, что это на ремонт автомата, — усмехнулась, наконец успокоившись. Всё же, не смотря на глупую ситуацию, смеялся Ястреб не обидно. — Но что нам теперь со всем этим делать?       Крылатый герой ещё раз оглядел учинённый беспорядок, а потом распустил крылья на несколько тысяч отдельных перьев и снял куртку. Часть перьев снова собралась в крылья за его спиной, а с помощью остальных он собрал банки в подставленную куртку, которую держал в руках. Прорези для крыльев в ней оказались всё же чуть уже, чем ширина банок. — Помогу донести, — пояснил он на невысказанный вопрос. — Куда тебе надо? — Да, в общем, никуда особо не надо. Я просто прогуляться решила, — банка с характерным щелчком открылась и я, наконец, смогла попить. По негласному соглашению, ввиду отсутствия идей о маршруте дальнейшего следования, мы пошли к выходу из парка. — В такую жару? Да ещё в учебное время? — Ястреб иронично хмыкнул, заставив меня снова покраснеть. — Занятия отменили, домой я не хочу, гулять с одноклассниками тоже, — вздохнула, а потом решила перевести тему, вытащив из куртки банку с виноградным соком: — Будете? — Холодный? А почему не горячий? В жару надо пить горячее[7]. Я предпочитаю чай, — удивился Ястреб, но банку всё же взял, открыв её с помощью перьев. А потом вынужден был принять ещё две, всё равно сунув их к остальным напиткам: — Я столько не выпью. — Мне надо это всё куда-то деть, одна я тоже столько не осилю. А холодный сок в жаркую погоду в самый раз, — пожала плечами и демонстративно потрясла полупустой банкой. Всё же холодный апельсиновый сок намного лучше горячего чая. — Ты точно японка? — Моя мать итальянка, а отец японец.       Ястреб застыл на секунду, посмотрел на банку с виноградным соком, а потом вдруг начал размышлять вслух: — Италия, вино, Сакэ, Сю… — он замолк, только чтобы потом с радостным видом выдать: — Ты Ёсю[8]!       Это было настолько неожиданно, что я подавилась соком и только чудом не выплюнула его на школьную форму. А хотелось бы на чёртового пернатого!       Хотя ход его мысли был, в принципе, вполне логичен. Но как же это было не вовремя! — Вот спасибо! Это было оскорбление или оригинальный комплимент? — Это было «или».       О, ясно. Значит и первое и второе. Месье знает как подъебать.       По моему кислому выражению лица герой, очевидно, понял, что сморозил, но решил не извиняться, а сменить тему. — То есть тебя совсем не удивляет, что я знаю, кто ты такая, а, случайная незнакомая девочка из парка? — и, в общем-то, от ответа он ушёл более чем успешно.       А действительно, откуда? — Эм… Ой? — неуверенно посмотрела на двуногого представителя семейства ястребиных. — Не та реакция, — фыркнул он и тоже выпил сока. — Не смогу я уже изобразить шок. Поздновато как-то удивляться, — удивления я и правда не чувствовала. Не после того как меня обозвали Ёсю. — Но всё-таки: откуда и зачем? — Птичка на хвосте принесла, что ты спасла моего хорошего знакомого. Решил лично прийти отблагодарить, — он неожиданно тепло улыбнулся, а после выдал то, что напрочь убило всю трогательность момента: — Круто же когда тебя благодарит герой, входящий в первую десятку!       Вообще-то, Ястреба мало кто понимал. И я относилась скорее к непонимающему большинству. По правде, у меня даже не было уверенности, что на свете на самом деле есть хоть кто-нибудь, кто понимает его. Я не могла поверить в то, что он на самом деле такой самовлюблённый и самоуверенный, каким выглядит. Что-то упрямо не давало мне покоя. — Смущает это куда сильней, — пожала плечами и, прицелившись, кинула пустую банку в мусорное ведро. — И всё же? Если бы вы хотели только поблагодарить, то поблагодарили бы и дальше полетели творить добрые дела. — Я тебе сок нести помогаю. Это тоже доброе дело, — невозмутимо ответил на всё это Ястреб, но после всё же сознался. — Это из-за твоей причуды.       А, ну, да.       Регенераторы редки, я кроме как о своей бабушке больше ни про одного не слышала. Да и не видела. Понятно, конечно, что по той же Японии таких, как я, гуляет вполне достаточно, хотя бы пара тысяч, а в масштабах всего мира и того больше. Но это просто цифры, и пока не увидишь кого-то похожего своими глазами, вряд ли будешь воспринимать это как все прочие. Всё же усиление, укрепление, различные мутации, телекинез или управление стихиями — всё это можно увидеть на каждом шагу. Но только не регенераторов. В том числе и потому, что внешне они редко могли чем-то отличаться от людей, у которых причуды излучающего или усиливающего типа, или у кого нет причуд вовсе.       Но ещё более редкими были люди с исцеляющими причудами. И ещё реже такие люди шли в герои. Кроме знаменитой Исцеляющей Девочки я вообще не помнила ни единого героя с исцеляющей причудой. Сейчас этому мешает политика приёма учеников в геройские классы. Раньше… не знаю. Во времена, когда геройство только начало зарождаться как нечто, официально признанное правительством, кто-то точно должен был быть. — Ты слышала про Морских Коньков? — неожиданно серьёзно спросил Ястреб, без своей привычной улыбки. — Кто же про них не слышал? В наше время герои не так уж часто погибают. Особенно от рук злодеев, — нахмурилась. Этот случай растрезвонили на всю страну. Злодей устроил побоище, а потом спокойно ушёл. Просто потому, что ему не смогли помешать.       Но я-то здесь причём? — Изуми Тома[9] погиб на месте. А вот его жена, Сакура, когда её нашли, была ещё жива. Она умерла по дороге в больницу от ран и кровопотери, — он не притворно вздохнул, а после расправил крылья, загородив меня от солнца. — Догадываешься, к чему я клоню?       Да тут и дурак догадался бы. — Если бы рядом был герой, способный лечить других, но за благополучие которого можно было бы при этом не так сильно волноваться, то её можно было бы спасти. И не только её — там было много жертв, — взгляд поднимать не решилась. — Про «волноваться» не соглашусь, а вот в остальном всё верно, — он кивнул, словно желая добавить своим словам значимости. — Я не заставляю тебя прямо сейчас бежать и записываться на вступительные экзамены в какую-нибудь геройскую академию — только тебе решать, куда ты хочешь поступать дальше. Но, Сакаи, — он вдруг встал передо мной, наклонившись так, чтобы наши лица были на одном уровне, хотя я по-прежнему на него не смотрела, продолжая упрямо отводить взгляд. — Никто не просил тебя спасать Мориона, ты сама приняла это решение. А когда ты принимаешь решения самостоятельно, то ответственность за них лежит целиком и полностью только на тебе. Ты спасла одну жизнь и теперь только тебе решать, будешь ли ты дальше спасать другие.       А если смотреть между строк, то если откажусь — ответственность ляжет на меня. Даже если это не так. Ведь они были бы живы, если бы я согласилась стать героем. Ведь тогда я была бы рядом, чтобы помочь.       Как в случае с Морионом — я просто оказалась рядом. — Ты никогда не думала о том, чтобы стать героем? — Нет. — Что ж, тогда подумай над этим. Ведь если ты можешь делать что-то хорошее — делай это, — когда я подняла взгляд, Ястреб снова улыбался.       После я так и не зашла к Мориону. Только узнала как он и попросила персонал больницы передать ему от меня яблоки.       Я подумаю.

***

      Поскольку в комментарии к части ограниченно количество символов, у меня туда не влезла одна сноска, так что она будет здесь.       [8]Сейчас поясню. Сакэ — это рисовая водка, но нам здесь важно то, что она записывается как 酒, что также значит «алкоголь» и в обиходе сейчас этим кандзи обозначается, в принципе, любой вид алкогольных напитков. А сейчас будет сложно. Ёсю — это иностранное вино и по японски пишется 洋酒, а читается как ようしゅ/youshu. Сакаи пишется как 酒井, где первый кандзи значит именно «алкоголь». Имя Сюиро записывается как 朱色 и читается как しゅいろ/shuiro. Обращаем внимание на выделенные закорючки. Т.е. ГГ у нас наполовину итальянка, а Италия знаменита своими винами, у ГГ красные волосы, а её причуда действует в первую очередь через кровь, кровь же в свою очередь ассоциируется с вином. Далее у нас вступают языковые заморочки на тему написания и чтения. И в итоге получается вот такая схема: связь с Италией → вино → 酒井 → 酒 + 朱色 →しゅいろ →= ようしゅ → 洋酒. В Ёсю и в Сюиро совпадают しゅ и вот отсюда и от ассоциаций всё и пляшет.       И да, я не стал приводить чтения и транскрипцию для всего. Потому что.