юношеский минимализм

Почему так происходит? Как вообще жизнь так складывается, внезапно переворачивая с ног на голову все, во что ты верил? Враги становятся друзьями, морская вода захлестывает небо, а звезды сыпятся на песок. Все, что ты знал может измениться в одно мгновение. За окнами все еще плескалась вода, волны накатывали на темный каменистый берег, оттачивая каждый острый и угловатый камень и, казалось, стирая последние следы их пребывания, будто их и не было вообще, будто их кто-то выдумал и повесил в невесомости прямо над этим пляжем. И все, что там было сказано останется смыто и унесено в океан, но навсегда запечатано в истории, выгравировано на этих камнях. Чонгук лежал на диване и смотрел на лежащего на полу Юнги. Изначально, старший собирался пойти спать в спальню родителей, уложив Гука на диван, но когда Чону стало плохо, было принято решение остаться рядом с ним на всю ночь. Гукки не мог уснуть. Не от тошноты или еще чего, а от мыслей. Обычно навязчивые мысли жужжат в голове раздражающим роем мошек, но сейчас это были совершенно иные мысли. Пьяные, они липли к черепу изнутри, переливались разными цветами, стекали вниз, застилая глаза и, казалось, поглощали несчастного подростка без остатка. Он тонул в этих мыслях, словно в меду — сладком и липком. Причина таких сильных переживаний Чонгука сопела, лежа на полу. Когда Гуку стало плохо, Юнги дотащил его до ванной, гладил по спине, пока парня выворачивало наизнанку, умыл его, дал ему стакан воды и чистую одежду, даже постелил ему на диване. Откуда? Откуда? Откуда? Это слово не давало Чонгуку покоя. Откуда в его вредном, грубом и капризном репетиторе столько заботы и ответственности? Чон никогда не ощущал разницу в возрасте между ним и Юнги. Конечно, старший любил напомнить о том, что два года разницы обязывают Чонгука называть его ХЁН, о том, что Гук ребенок и вообще ничего не умеет и не понимает, но младшему всегда казалось, что это просто формальности, шутки, подколы? А сейчас же, эти два года легли между ними настоящей пропастью, глубокой, холодной, темной и бесконечной. Пропастью, по одну сторону которой глупый ребенок напивался и блевал, а по другую сторону, взрослый и ответственный парень был готов оказать помощь этому ребенку. Казалось, если Чон сделает шаг с дивана навстречу Юнги, он провалится в эту пропасть. Потому что слишком разными они были, чтобы дружить. Безумно хотелось поверить в этот шанс и просто пустить все на самотек. Пустить и ждать, когда крепкая дружба свалится им на голову. Но так страшно было шагнуть и исчезнуть, провалиться и вновь оказаться в своем одиночестве, от которого так долго бежал. Потому что, даже если раньше он не понимал, то в данную секунду он готов был признать — Юнги-хён его единственный друг. Не тот Юнги, который огрызается на каждое его слово и называет непроходимо тупым, когда Гукк-а делает ошибку, но тот, который легко треплет его по волосам, заливается смехом, когда Чон шутит и гладит по спине, когда ему плохо. Но является ли он, Чон Чонгук, другом для Юнги? Он не помнит, тем более, сейчас, в таком состоянии, сколько занятий у них уже было и сколько еще будет, он совершенно не уследил за тем, как эти встречи перестали быть для него обязаловкой, организованной самому себе каторгой, работой на балл на экзамене. Ему было весело с хёном, и он хотел гулять с ним еще и еще, особенно в те моменты, когда старший забывался и снимал свою грубую и обиженную на весь мир маску. Чонгук только сейчас понял, что это маска, и что по каким-то неизвестным ему причинам, Юн вынужден ее надевать. Он не знал, почему, но хотел бы узнать, чтобы придумать, как сорвать эту маску и вовсе. - Может быть, я не хочу, чтобы эти занятия заканчивались, - все еще заплетающимся языком произносит Чонгук, не замечая, что мысли его начали вылетать изо рта. Что-то в нем решило, что пора начать говорить вслух. Ну и пусть. - Гукк-а, ты что-то сказал? - сонно прохрипели откуда-то снизу, - Тебе снова плохо? Пойдем в ванную? И вот, снова. Пойдем в ванную? Тебе плохо? Даже в этом уставшем голосе была нежность, такая нежность, какой Чонгук не слышал раньше ни в чьем голосе по отношению к себе, разве что, в мамином. - Нет, все хорошо, хён, - отвечает Чонгук. Он садится и свешивает ноги с дивана. Трет глаза руками и неуверенно встает, немного покачнувшись. - Ты куда, малой? - спрашивает уже окончательно проснувшийся Юнги, тоже вставая. - Хочу проветриться, - говорит Гук, натягивая толстовку, - не волнуйся, хен, спи дальше, я ненадолго. Юнги качает головой. Не хочет младшего в таком состоянии отпускать к морю, еще утонет, балда, или упадет и ладони о камни разобьет. С другой стороны, ему ведь уже не 10, жил как-то без Юнги раньше, и ведь все нормально было. - Ладно, иди, но если что-то натворишь или поранишься, я тебя забинтовывать не буду. Это ведь не так. Если ребенок придет в ссадинах, Юнги обработает каждую и не ляжет спать, пока не будет уверен в том, что с Чонгуком все нормально. Потому что ощущает ответственность за этого непутевого мальчика, ведь он, несмотря на ужасные манеры и полное непонимание математики, неплохой парень и относился к Юнги так хорошо, как не относился никто и никогда. И ему хотелось отплатить тем же. Хотелось дать ему то, чего, судя по печальным глазам Чона, в его жизни не хватало. От него за километр веяло одиночеством, и это било в самое сердце Юнги — закодированное, запертое. Каким-то образом, искренности этого ребенка удавалось пробиться через все преграды, которые старший так долго строил вокруг собственного сердца. При Чонгуке он мог быть собой и не бояться осуждения. Эти двое — одинокие и никому не нужные — нашли друг друга и оба пока не понимали собственного чувства привязанности, образовавшегося совсем недавно. Слишком долго были одни, чтобы просто принять то, что теперь им кто-то нужен. - Хён, все будет хорошо, - все еще пьяно заверил Гук и улыбнулся. - Ладно уж. Но я буду тебя ждать, так что, давай не долго, я спать хочу, - пробурчал старший и сел на диван. Морской соленый воздух щекотал ноздри, от холода кожу легонько кололо, на чистом небе светили звезды. Чонгук медленно шел по берегу, у самой кромки воды. Может быть, с утра он уже не будет в этом так уверен, но сейчас ему казалось, что человека важнее Юнги-хёна в его жизни нет. Ему было страшно, что это очередная иллюзия, что на самом деле он хёну вовсе и не нужен, но несмотря на все эти опасения, одиночества он боялся намного сильнее, поэтому, сейчас, набрав полные легкие ночного воздуха и громко выдохнув, он пообещал самому себе попытаться. Попытаться стать ближе с Юнги, не думая о том, что все это может обернуться сладким обманом. В его разрушенном замке из розового стекла появился новый фундамент.