юношеский минимализм

В любом времени года есть приятные и противные стороны. Для осени это очень стандартные позиции, «противной» стороной является банальная простуда. Она ставит крест на походах в милые кофейни с целью распития пряных тыквенных латте, фотографировании ковров разноцветных листьев и покупке уютных шерстяных свитеров. Казалось бы, простуда, чего тут такого? Проходит за три-пять дней без особого лечения. Да, если вы не подросток, иммунитет которого ослаб из-за стресса, недосыпа и абсолютно ужасного питания карамельками и картошкой фри. Чонгук лежал на кровати, завернутый в одеяло по самый нос. Его челка была собрана в смешной хвостик, на лбу лежал компресс — влажное полотенце. Сбить жар удалось не сразу, даже после приема лекарства ребенок все так же полыхал. Только сейчас Чон начал чувствовать себя чуточку легче. «Видимо, жаропонижающее наконец сработало» - подумал Гук и потянулся за телефоном, лежавшим на прикроватной тумбочке. Насколько ему помнилось, где-то час назад разрывающийся телефон вырвал его из его лихорадочной дремы. Тогда ему было слишком плохо, а глаза болели и слезились от любого света, поэтому он даже не пытался прикасаться к технике, но сейчас температура спала и глаза пришли в норму, это дает возможность вычислить, кто его разбудил, а также высказать нарушителю покоя все, что Чон о нем думает. - Ну, конечно, - сонно хрипит Чонгук, видя пять пропущенных звонков от Тэхена. Он садится, прокашливается, берет все с той же тумбочки чашку уже остывшего чая и делает большой глоток. Набирает Тэхена. - Алло? - только и успевает произнести Чон, прежде чем его оглушает истеричный визг: - Ты вообще знаешь, КАК я волновался?! Ты не можешь просто так не отвечать после того, как тебя на скорой увозят со школы! Это правда. Видимо, из-за мыслей о Юнги и стресса от экзамена он совсем не заметил, как начал заболевать, а потом несколько нервных часов в душном помещении добили его, и он сломался. - Все нормально, Тэ, меня отправили домой, - заверяет Гукки. - Что, просто так вот отпустили человека, который в обморок дропнулся? - Ну, прокапали капельницу и отпустили, да. Меня мама на машине забрала с больницы, врач говорит, я простыл и переутомился, из-за этого и потерял сознание. - Херово...Ну, я рад, что ничего серьезного. Я могу навестить тебя? - Не стоит, может, завтра? Я себя все еще ужасно чувствую, - говорит Чонгук, понимая, что это наглая ложь. Ему стало легче, проблема вовсе не в этом. А в том, что, помимо физического состояния, он ощущал себя так, будто его пропустили через эмоциональную мясорубку. Собирался ли Гук лежать и думать о том, чего хочет от своей жизни и есть ли среди этих желаний что-то типа «Провести с Юнги остаток своих дней»? Возможно. Собирался ли он предпочесть циклическое просматривание двух имеющихся у него фотографий хёна общению с другом? Вполне вероятно. - Как скажешь. Но завтра ты от меня не отвертишься! - угрожает Тэхен, смеясь - Ладно, боец, отдыхай. Чао! Еще пару секунд Чонгук так и сидит с телефоном у лица, думая. Сейчас, когда температура и сонливость наконец отступили, он начал вспоминать. Ведь это Юнги поймал его, когда он потерял сознание. Интересно, что было дальше? Что он сделал? Он позвал врача, позвонил в скорую сам, а может, донес его до кабинета медсестры? Возможно, это был первый и последний раз, когда они с Юнги были так близки, и Чонгук умудрился профукать этот момент и выпасть из реальности! С другой стороны, не выпади он из реальности, этой близости бы не случилось... «Не важно», - думает Гук, открывая диалог с Юнги на телефоне. Он быстро набирает короткое сообщение, пару раз проверяет, не слишком ли странно оно звучит, и наконец, отправляет: «Привет, хен! Спасибо, что помог, когда мне стало плохо» Чонгуку не нравилось думать о себе как о влюбленном ребенке. Он считал, что его чувство это нечто большее. Разве влюбленные дети любят за то, что их спасли от одиночества, комплексов? Нет. А он любил именно так. Гук все еще вздрагивал каждый раз, когда это слово возникало в его сознании. Любить - значит делать многое, он же не делал ничего. Но он абсолютно точно хотел общаться с Юнги больше и больше, хотел ему нравиться, хотел, чтобы Юнги мучали мысли о Чонгуке так, как мысли о нем мучают самого Чона. Он хотел, чтобы хён тоже сидел и дергался от каждого пришедшего уведомления, ожидая сообщения от Гука. Парень понимал — чувство захлестнуло его с головой и он опускается все глубже. Но ведь Юнги сказал, что хочет продолжать с ним общаться. Может ли это значить, что он ощущает что-то похожее на то, что чувствует Чонгук? Вибрация лежащего на коленях телефона снова вырвала Гукки из его мыслей. «Ты в порядке?» Немногословный в проявлении своей заботы Юнги снова выходит на сцену. Это самый любимый «режим» Чонгука. Когда хён задает подобные вопросы, младший ощущает себя нужным. «Стало полегче, но я все еще овощ. А еще, мне скучно» «Мне приехать?» Гук-а пялится на светящийся экран и не верит. Читает снова и снова, не в силах проснуться от этого сладкого сна. «Давай. Я скину тебе геолокацию» Он не может ошибаться. Такая забота не может быть случайной, она не может быть хорошим тоном или вынужденной мерой. Юнги хочет приехать к нему, поэтому он спрашивает. И Чонгук не откажет, ни за что не откажет. Такие странные человеческие сердца. Загораются огнем за пару секунд и не потухают декадами. Горят, полыхают, подпитываясь брошенным вскользь взглядами, случайными соприкосновениями рук и милыми прозвищами. Чонгуку казалось, что в Юнги он мог влюбиться и с закрытыми глазами. Так сильно он горел тем, кем являлся его хён, или же тем образом, который построил сам...Горел его редкой заботой, горел его смехом, его морскими волосами и хрипотцой в голосе. Удивительный симбиоз, в котором вода спровоцировала настоящий пожар, ведь если Чон был огнем, то Юнги были самым настоящим морем — глубоким, полным вопросов без ответов. Много разных мыслей успело атаковать и без того горящую голову Гукки за то время, что он ждал Юнги. Как это ему начал нравиться парень? А если хён по девочкам? А если ему не нужен такой глупый ребенок, и Гук наивно сам себе придумал все? Люди такие сложные, почти такие же сложные, какие влюбчивые их непокорные сердца. Но разве важно, - думает Чонгук, - какого пола человек, которого ты любишь, если ты действительно любишь? Гук никогда раньше не любил — боялся доверить свое сердце кому-либо, жил в одиночестве и нес все проблемы на собственных хрупких плечах. Но теперь он действительно чувствовал, что может переложить маленькую часть этих проблем на чужие плечи, и половая принадлежность этих плеч волновала его меньше всего. - Гук-а? Чон дергается и поднимает глаза. Он так глубоко ушел в собственную голову, что и не заметил, как хён вошел в комнату. Сердце ёкнуло. В свете приглушенной лампы — у Чона все еще болели глаза — он выглядел таким домашним, теплым и сонным. Похожий на весенний вечер, парень подошел чуть ближе к кровати, и Чонгук встретился своими глазами с его — ледяными и привычно нечитаемыми. Юнги редко давал слабину и болтал лишнего, но этот ребенок как-то пагубно на него влиял. Почему-то довериться малому было ужасно легко, сейчас он казался таким дружелюбным, не страшно было всю душу перед ним вывернуть. А ведь еще недавно они терпеть друг друга не могли, кто же знал, что все так обернется? - Гук-а, привет, - ласково произносит старший и присаживается на краешек кровати. - Привет, хё... - Чонгук не договаривает, так как Юнги делает стремительный выпад в его сторону и прикладывает свою хрупкую ладонь ко лбу Гука. - Ты все еще горишь, бедняга, - он убирает со лба Чонгука темную прядь. Казалось, эти изящные фарфоровые пальцы можно было сломать одним неловким движением. На самом деле, всего Юнги можно было очень легко сломать. Физически, конечно. Морально парень был пуленепробиваем. - Спасибо, что пришел. - Я волновался. От тебя не было никаких вестей с момента, как я передал тебя санитарам. - А, да, хён, - вспоминает Гук, - это ты вызвал для меня скорую? Юнги вздыхает. Хоть он и старается не подавать виду, он ужасно испугался. Не каждый день перед ним люди без сознания падают. - Да, я вызвал, - он ухмыляется, - начни нормально питаться и спать, второй раз меня может не оказаться рядом, чтобы тебя поймать. - Лучше бы ты всегда был рядом, чтобы меня ловить, - шепчет Гук, и, понимая, что снова не уследил за собственным языком, добавляет - ну, вдруг, я еще чем-то болею? - Не пизди, мелкий, я знаю, у тебя обычная простуда. В комнате загущается тишина. Вот бы наполнить ею ведро и просто вылить в окно, и заполнить это пространство горячими словами любви и поддержки. Но реальность не так красива, поэтому тишина никуда не девается, покуда Юнги не спрашивает: - Это у тебя гитара? Он пялится в темный угол комнаты, где, действительно, стоит гитара, пыльная и старая. Чон выпросил ее у мамы пару лет назад, но так и не научился играть — в музыке он оказался не сильно лучше, чем в математике. Это был тот тяжелый период его жизни, когда он отчаянно хватался за все подряд, пытаясь найти себя, разве что паззлы на скорость не собирал. Так вот, гитара стала очередным пунктом «не мое» в его длинном списке. - Ага, но играть я не умею. Ты умеешь? - Ну, типа того, - тянет старший, поднимаясь с места и подходя к гитаре. Он берет ее в руки и снова садится на кровать. Стирает внушительный слой пыли рукавом рубашки и дергает струны, те отзываются противным хором нестройных голосов. - Совсем расстроена, малышка. Пока Юнги возится с гитарой, настраивая ее на слух, Чонгук теряет стыд и начинает пялиться, нет, пожирать парня глазами. Он хватается за каждую деталь его образа, как утопающий за кислород. Он обводит жадными глазами выглядывающие из-под глубокого выреза футболки ключицы, худощавые кисти рук, слегка взъерошенные голубые волосы, острые колени, ноги, сведенные в позу лотоса и покоящуюся на них гитару. Он не может заставить себя отвернуться, молчит, кажется, ему не хватает воздуха, старается запомнить каждую малейшую частичку, сфотографировать на полароид собственного сознания и повесить внутри, все сердце завешать «фотографиями» Юнги. Хотя бы его образ забрать себе и своему ноющему нутру. - Не бей меня сейчас, но я попытаюсь что-то сыграть, - говорит старший и смотрит в потерянные глаза Гука, - и не вздумай уснуть — я обижусь. Чон хихикает, а Юнги начинает лениво перебирать струны. Тихая мелодия быстро заполняет собой всю комнату, поднимается к потолку и рисует на нем причудливые узоры из звезд и цветов. Чонгуку кажется, что сейчас, вот прямо сейчас одна из этих звезд упадет ему в ладонь, и он загадает, чтобы этот момент никогда не кончался. В эту секунду было не важно, правильно ли это, как это называется и что он будет делать, в эту секунду вся жизнь обрела смысл и счастье ощущалось на физическом уровне. Он слышал, как спокойное дыхание Юнги переплетается с мелодией, которую он играл, Гук-а и не заметил, как начал тихо мурлыкать себе под нос. Может быть, этот человек груб и зол для всех на свете, они могут его презирать и ненавидеть, бояться его, но Чонгук будет его любить, несмотря ни на что. Во всяком случае, сейчас ему так казалось. И даже если он захлебнется горечью этого моря, оно будет того стоить, потому что за каждым штормом следует свой розовый рассвет у самого края Земли.