юношеский минимализм

Многогранность каждой человеческой эмоции поражает. Принято считать, что человека Бог или природа наградили способностью чувствовать, однако порою этот дар кажется настоящим проклятием. Когда собственные мысли иглами вонзаются в мозг, а грудную клетку жжет любовью. Пускай ожоги эти не видны на теле, они приносят столько боли, сколько не приносит ни один пожар. И слезы, которые, по сути, являются просто соленой водой, не тушат этот внутренний пожар, а лишь подначивают языки пламени старательнее вылизывать душу. Вылизывать и заполнять горькой зудящей болью каждую трещинку на этой душе. Ранее, эта боль была Чонгуку незнакома. Его жизнь была неплохой, не идеальной, но неплохой. В детстве все было наполнено теплом и запахом свежих ягод, которые он ел с молоком. Самой страшной болью было падение с качелей и день, когда мама поставила его в угол за то, что он съел мороженое до обеда. Тогда вся жизнь казалась сплошной каруселью. Он мечтал поскорее вырасти и стать таким, как папа. Носить смешные галстуки и прятать разноцветные носки под серыми брюками, ходить на важную работу и пить кофе из бумажных стаканчиков. А потом папа столкнул собственного сына с карусели, уйдя из семьи. В один день он просто собрал чемоданы, поцеловал Гука в нос и уже не вернулся из своей «командировки». Гук-а мало что помнит из того времени — у человеческого мозга есть замечательная особенность стирать из памяти болезненные воспоминания. Но кое-что он, все же, не смог забыть. Каждую ночь на протяжении двух месяцев, лежа в своей кровати, Чонгук слышал мамин плач из соседней спальни. В такие ночи он шел, ложился к маме под бочок и тоже начинал плакать, а она обнимала его так крепко, прижимала к себе, боясь, что он, как папа, может пропасть. И они плакали вместе, потому что вместе плакать всегда теплее. Мама гладила его по волосам и молчала, пропуская мимо все вопросы ребенка. - А ты тоже уйдешь от меня? - Все папы так пропадают, или только наш? - Он не вернется, да? Тогда, в совсем юном возрасте, Чонгук пообещал, что никогда не позволит себе исчезнуть из жизней близких ему людей. Он закрылся от всего мира и очень долгое время боялся кому-либо открываться — вдруг они тоже соберут чемоданы одним пасмурным утром? Раз даже папа ушел, можно ли доверять остальным? В середине начальной школы стало полегче. Чон встретил Тэхена, у него была смешная квадратная улыбка и рюкзак с покемонами. В первый же день знакомства они с Гуком пошли на площадку, где малыш упал с горки и разбил колено. Тэхен не «собрал чемоданы», напротив, он достал из своего покемоновского рюкзака пластырь и заклеил коленку друга. - Мама сказала мне всегда носить их с собой, потому что я часто падаю или цепляюсь обо что-то, - улыбался Тэ. Между начальной и старшей школой не происходило ничего экстраординарного: мальчики сидели вместе за последней партой и коллективно писали большинство зачетных работ. Иногда после учебы они шли домой к Чонгуку и играли в овервотч — у Тэхена телевизор был меньше, на нем было не так круто играть. Вот так спокойно и без лишнего шума они «доползли» до высшей школы, новости о предстоящем пробнике Единого Экзамена и Юнги. И сейчас Чонгук сидел в ванной, притянув колени к груди, шмыгая носом и думая о том, что он будет делать, если Юнги «соберет чемоданы». Он так сильно влип, так крепко увяз, приклеился к очаровательной улыбке деснами и никак не мог и не хотел отклеиваться. Казалось, вселенная собралась в одну маленькую искру и поселилась во взгляде Юнги. Чон был уверен, на все сто процентов, что он единственный смог разглядеть эту искру. И именно поэтому он считал, что хён обязан любить его. Он ведь сам называл Гука особенным, говорил, что редко открывается людям, а ему открылся! Такими словами не бросаются без причины. Но что, если для Юнги подобные признания ничего не значили? Может быть, он так каждые две недели кому-то признавался? Где взять ответы на эти вопросы, которые обвиваются ледяной кистью вокруг шеи и душат, душат, душат, до посинения губ. Губ, с которых никогда не слетят правильные слова. Чонгуку казалось, что если он попробует произнести ЭТО вслух, фраза встанет комом в горле, его стошнит, просто вывернет, как в тот раз, когда они пили. Ощущение собственной любви пугало его, отравляло. Словно Алиса в стране чудес, он стал слишком большим и начал тонуть в собственных слезах. Было трудно понять, какая часть наполненной ванны была водой из крана, а какая — слезами Чона. Еще в далеком детстве мама объяснила ему, что плакать не стыдно, даже если ты мальчик. Она сказала, что от сильных переживаний или боли снеговички, которые были внутри у Гука, начинали таять, поэтому эту воду надо было выпустить из себя, чтобы снеговички не утонули. Последнее, чего хотел пятилетний Чон — это навредить снеговичкам внутри, поэтому он плакал. Вот и в шестнадцать лет сохранность снеговичков волновала Гукки настолько, что он плакал, когда было больно. Навзрыд, сидя в ванной с давно остывшей водой, прячась от самого себя, наивно думая, что если он уйдет от телефона с фотографиями Юнги, от гитары, которая, казалось, все еще хранит тепло его рук, и от примятого краешка кровати, на котором он сидел, то ему станет легче. Но волны слез затягивали в водоворот с новой силой. «Я хочу, чтобы он был моим, - думал Гук. - Хочу, чтобы он почувствовал то, что чувствую я» Лишь невесомое мгновение лежит между бабочками в животе и камнем на сердце. Шестнадцатилетнему влюбленному парню с температурой накрутить себя легче, чем кому-либо в этом мире. И сейчас, придумавший себе ужасное будущее, Чонгук бы так и продолжил заливаться собственными фантазиями, если бы не звук пришедшего уведомления. «Я вижу, что ты онлайн. Иди спать, тебе нужно набираться сил» Мокрые от слез щеки моментально раздвигает улыбка. Это так страшно — когда один человек имеет над другим столько власти. Одним простым сообщением Юнги перечеркивает все сомнения и переживания Чонгука. Он дает очередной повод думать, что чувства парня взаимны. Во всяком случае, Гуку так кажется. «Не волнуйся, хен» Пальцы дрожат, а глаза блестят от радости. «Буду. Иди спать, ребенок» И Чонгук повинуется. Он слишком плотно подсел. Если бы Юнги приказал ему прыгнуть из окна, он бы долго не думал. Безоговорочно повинуясь зову сердца в лице хёна, Чонгук вылезает из ванной, в спешке вытирает мокрые волосы, идя в спальню, надевает пижаму и ложится в кровать. «Спокойной ночи, хен» «Спи крепко, Гук-а» Тело покрывается мурашками, внутри приятно щекочет. Все еще опухшие от слез глаза сужаются от очередной улыбки. Он зря сомневался. Юнги не папа, он не «соберет чемоданы», Чонгук был уверен. Во всяком случае, он очень хотел верить. Главным его страхом стало то, что собственные чувства его обманут, что он окажется ужасным лжецом и будет захвачен в свой же обман. Но сейчас эти тревожные мысли разбегались и тускнели, потому что вымотанный Гук медленно засыпал. Во сне он видел бушующий пожар, розовое пламя и снеговиков, которые таяли от этого пламени.