юношеский минимализм

Сухую ветку очень легко сломать об колено. Это не составит труда даже для ребенка или слабого человека. Сломать охапку веток будет уже сложнее, сломать целое дерево — невозможно. От нашего сердца тоже отходят ветви. Когда нам больно или горестно, когда кто-то обламывает наши ветки, мы становимся слабее, а когда ветка остается всего одна, сломать нас об колено — раз плюнуть. Деревья высыхают без влаги, подпитки. Мы высыхаем без должного внимания и ласки. Человек и растение похожи сильнее, чем кажется. Пусть выглядим мы иначе, но ломаемся абсолютно одинаково. Тот, у кого когда-то без внимания засохло комнатное растение, тот, кто в детстве без сожалений рвал цветы от скуки и выбрасывал их, тот, кто обламывал ветви деревьев однажды легко и без сожалений сможет выкинуть из своей жизни человека, того, кто окажется слабее, кто будет нуждаться в его заботе и защите. Чонгук убил свою совесть примерно тогда же, когда Тэхён убил его. Он твердил себе, что ничего сделать не мог, что насильно мил не будешь и что Тэ сам виноват. Если бы он признался раньше, если бы он не сидел и не ждал чуда, Чон мог бы постараться разглядеть в нем кого-то помимо соседа по парте. Признание уже-не-друга навело Гука на мысль, которая засела в его голове и начала назойливо жужжать, заглушая другие мысли. Весь вчерашний вечер он тихо-мирно ненавидел себя, потому что, как бы он не был раздражен Тэхёном в начале того злосчастного телефонного разговора, как бы он не отвергал парня и его предложения провести время вместе, он никогда не хотел того, что произошло. Не хотел делать ему больно, но точно так же он никогда не хотел, чтобы в него кто-то влюблялся. Тэхён сам виноват, было уже слишком поздно, чтобы пытаться что-то построить на обломках их незадавшейся дружбы. Тэхён сам виноват, так себе говорил Чонгук, когда внутри все сжималось и хотелось открутить свою дурную голову и вытряхнуть. Где-то там, в этой самой голове, в уголке его сознания сидел маленький черт и злобно пищал: «Ты плохой человек, ты разбил сердце тому, кто был к тебе добр». Да, вчера он ощущал себя очень плохо, не мог смотреть в зеркало и бесился со звука собственного голоса, так противен он стал сам себе. Но сегодня было легче. Сегодня Юнги отвечал на его смс, Тэхён не беспокоил, самоненависть отступала. Сегодня он мог мечтать о завтра, а не сожалеть о вчера. И только та назойливая мысль продолжала жужжать. А что, если он для Юнги является тем, кем являлся для него самого Тэхён? Гук-а накидывает ветровку и наклоняется, чтобы завязать шнурки на кедах. Стены его комнаты казались очень серыми и неприветливыми, они осуждали его, они — свидетельницы вчерашнего падения Чонгука в собственных глазах, поэтому ему надо было срочно покинуть эти стены и проветриться. Он давно хотел сходить в книжный — Юнги посоветовал ему прочесть «Евгения Онегина». Золотым напылением на земле лежат осенние листья, воздух потихоньку теряет тепло, ветер уже не гладит по щеке, но холодит. Хорошая погода, уж точно лучше жары или мороза. Завтра Гук встречается с Юнги, но снова в учебной обстановке. Он не очень понимал, как собирается концентрироваться на математике сейчас, когда по уши влюблен в своего репетитора. Через неделю он должен идти на пересдачу, и поэтому хён любезно согласился еще раз поднатаскать его. Поможет ли это? Чон надеялся, потому что еще одного падения в 45 баллов лицом он морально не выдержит. Книжный магазин был почти пустым. Это хорошо. Чонгук в принципе не любил толпы, а сейчас, когда голова его ныла и болела от слишком тяжелых мыслей, навалившихся разом, последнее, о чем он мечтал — это шумная толпа незнакомцев. Он подходит к полке с пометкой «Зарубежная классика» и начинает водить пальцем по корешкам книг, ища ту самую. Юнги-хён говорил, что он очень любит эту книгу, потому что герои в ней живые и настоящие, совершают ошибки и делают выводы. — Я надеюсь, тебе хватит мозгов не воротить нос от такого стоящего произведения просто потому, что оно про любовь, — сказал тогда Юнги. Гукки не любил читать, да и фильмы смотреть тоже. У него слишком сильно было развито чувство эмпатии, драма выдуманных персонажей огорчала его. Забавно, ведь драма очень даже реального Тэхёна его не долго волновала. Он усмиряет вновь подающую признаки жизни совесть, задабривая ее чем-то вроде «Он сам виноват», «Если бы я мог, я бы влюбил его в кого-то другого». Он идет на кассу, платит, забирает свою покупку и спешит покинуть магазин. Прогуляться, это, конечно, здорово, проветрить голову, все дела, но лучше до вечера быть дома. Потому что вечер вытягивает из него все самое сокровенное и животрепещущее, размазывает это по потолку и заставляет его, лежа без сна, смотреть и сожалеть о том, о чем он может врать себе в течении дня. Но вечер не день, его не обманешь, он знает правду о тебе, а самое страшное, что он заставляет тебя самого признать эту правду. Гуку нравилось убеждать себя, что Тэхён просто не заслужил его, но на самом деле он понимал, что единственное, чего не заслужил парень, это такого отношения к себе. Уж не Чонгуку ли не знать, что сердце — птица свободная, куда захочет, туда и полетит, и будет пить из тех рук, которые будут протянуты. Ни одна птица не потянется к сомкнутым замком ладоням. Одинокие птицы уж точно. А он свои ладони подставил уже давно, сам дал Тэхёну повод, сам виноват. Но теперь ничего не попишешь. Дома не лучше, чем на улице. Вечер таки настигает его, и на потолке сменяют друг друга горящие надписи. Надписи, которые пугают его: «А что, если я так и упущу свой шанс стать частью жизни Юнги?» «А что, если тянуть нельзя?» «А что, если я должен признаться?» Он отмахивается. Крепко зажмуривает глаза, открывает, моргает пару раз — картинки рассеиваются. Чонгук достает из пакета книгу и распечатывает ее. Утро встречает тусклым осенним солнцем и надоедливым повторяющимся звуком. С трудом разлепив глаза, Чонгук вертит головой в поисках источника противного визга. — Да? — он подносит уже не звенящий телефон к уху. — Смотри-ка, кто-то решил вспомнить былое? Помнишь, что я тебе обещал за опоздания? — Юнги раздражен и недоволен. Честно, Гук не помнит, а еще он не помнил, что они с хёном договорились встретиться и ему надо было поставить будильник. — Я уже выхожу, — сонно хрипит парень, вставая с постели. — Куда выходишь, нахуй? Если нет, то сходи туда, пожалуйста, - старший вздыхает. — Господи, Гук-а, ты такой долбоеб. Я буду ждать в том кафе рядом с парком. Чон отмечает, что даже сейчас, раздраженный и сонный, Юнги называет его «Гук-а». Это радует, но времени распускать сопли нет, он знает своего хёна достаточно хорошо, чтобы догадаться, чем может обернуться опоздание. Быстро собрав вещи и приведя себя в порядок, Гукки вылетает из дома, окрыленный любовью и страхом получить по голове. «То кафе у парка» было именно тем кафе, в котором они проводили первое занятие. История и правда повторяет саму себя. Только когда Гук садится в автобус и затыкается наушниками, его атакуют вчерашние мысли. Он отворачивается от своего отражения в окне — оно все еще казалось немного мерзким. Тэхён и правда не писал с того разговора. За все это время Чонгук даже ни разу не подумал, а все ли с ним в порядке, не написал ему. Эго и гордость довольно урчали — им наконец удалось взять верх над совестью. Ведь он не обязан был спасать утопающего, который сам прыгнул в воду. Словно в эпизоде дежавю он вылетает из автобуса и бежит к кафе. Юнги не ждет его снаружи, на самом деле, там вообще нет народу — за столиками на улице никто не сидит. То ли люди испугались осенней прохлады, то ли слишком заняты воскресным ничегонеделанием дома. Мягкий свет ламп и гирлянд встречает его. Пахнет сладостями и кофе. Чонгук заказывает свой стандартный карамельный маккиато и садится за столик. — У тебя такая суперспособность — приходить в кафе в тот момент, когда я ссу? — Юнги плюхается на диван рядом с ним и расплывается в гаденькой ухмылке, когда Чонгук вздрагивает от его голоса. — Будешь меня пугать, я к восемнадцати стану таким же седым, как ты, — парирует Чон. — Я не седой, а осветленный, ты, изгой парикмахерского общества. — Слушай, это все очень мило и символично, что мы встречаемся в том же месте при тех же обстоятельствах, но давай ты не будешь такой же жопой? Я что, просто так столько времени пытался с тобой подружиться? — обиженно тянет Гук. — Ладно, прости. Ну, что, — старший нагло берет чашку Чонгука и делает большой глоток, — начнем с таблицы умножения? Может быть, сейчас где-то плачет и убивается Тэхён, но Чона это мало волновало, потому что вплотную к нему сидел самый важный человек в его жизни и отпускал свои пассивно-агрессивные шуточки.