юношеский минимализм

Так больно прощаться. Ведь и смерти мы страшимся потому, что не хотим отпускать человека навсегда. До завтра. До понедельника. До встречи. Но ни за что — прощай. Потому что «прощай» ставит крест на всех «до», потому что «прощай» значит, что дальше этого слова нет ничего: ни улыбок, ни поцелуев, ни слез, ни теплых рук. Ни-че-го. Мы можем отпустить человека летать, но лишь с возвратом, мы жуткие собственники, которые хотят присвоить всех, кто дорог нам. Но люди не вещи вовсе, их нельзя забрать себе, их надо уметь отпускать, отрывать от себя, через боль и тоску. Чонгук ощущал, как пульсирует вздувшаяся на шее вена. Его дыхание сбилось от быстрого бега, ноги сами несли в знакомом направлении, перед глазами все плыло. Он убеждал себя, что слезы на его глазах выступили из-за ветра, но знал, что совсем не ветер виноват в колющем ощущении страха и вины, которое он сейчас испытывает. Если только он сам свой ветер. Наконец, он видит их. Коленями на холодной земле сидит женщина, вытирая влажные щеки рукавом. Рядом стоит мужчина и трет лоб, вздыхая, чуть сбоку скорая помощь и...он. На скамейке, бледный и потерянный, пялящийся в пустоту — Тэхён. Чон подбегает, смазано кланяется родителям Тэ и садится на колени перед скамейкой. Он хрипит, пытаясь отдышаться после бега, но воздух все никак ухватить не может. Опускает глаза на лежащие на коленях руки Тэхёна и снова задыхается, на этот раз еще сильнее. Его рукава небрежно закатаны, а на руках бинты. — Что с ним? — глотая слезы, Гук оборачивается и смотрит на маму Тэхёна. — Он себе навредил, пришлось обработать и забинтовать, — ответил санитар, перехватив взгляд Чонгука. — Что конкретно он сделал? — Чон судорожно хватается то за руки Тэхёна, то за свое похолодевшее лицо. — Искусал себя... — слабым голосом шепчет мама Тэ, сглатывая ком в горле. Чонгук чувствует, как слезы с новой силой наполняют глаза. — Как же так? Как же так? — повторяет он, словно сумасшедший, тихим-тихим голосом, сотрясаясь всем телом. Он держит неподвижные, кажущиеся пластмассовыми руки Тэ в своих, дрожащих так неистово, легко поглаживает, боясь сделать больно. Бинты такие широкие — покрывают почти всю поверхность от локтей до кистей. Как же так? Как же так? Как же так он, Чонгук, знающий всю боль невзаимной любви, взял и сломал своего друга? Эти раны себе нанес не Тэхён — это он, Чон, собственноручно растоптал сердце этого мальчика. — Зачем, Тэхён? Почему? — он кричит, в нем закипает злоба — на себя, на Тэхёна, даже на Юнги, чертового Юнги, который занял все место в сердце Гука, не оставив ни уголочка так нуждавшемуся в этому Тэ. Мутные глаза парня, сидевшего неподвижно, медленно краснеют. По лицу, на котором за все это время не дернулся ни один мускул, прокладывая горячую влажную дорожку, катится одинокая слеза. Она падает прямо на ладонь Чонгука, и ему кажется, что слеза это проходит насквозь, словно кислота прожигает дыру в его руке. Ему так чертовски больно, но он знает — Тэхёну больнее. — Тэ, почему? — спрашивает Чонгук, ощущая кипение собственной крови. Он срывается на крик, подается вперед, хватает друга за воротник и чувствует, как чужие руки оттаскивают его. — Он не ответит тебе, — тихо говорит отец Тэхёна, до этого не проронивший ни слова. — Молчит все время с момента, когда мы его нашли. — Где он был? — Чон в упор смотрит на Тэ: на то, как тот сидит, подобно манекену, кажется, даже не дыша. — Здесь и сидел. Нашли у него в сумке чек из кофейни и блокнот с рисунками, думаем, он сначала сидел в кофейне, а потом случилось что-то, он сорвался и убежал сюда. — Кстати, — санитар нагло пялится в глаза Гуку, кажется, изучая его, — посмотри на это, думаю, ты нам скажешь, что случилось. Он протягивает парню скетчбук Тэхёна. Сердце уходит в пятки — Чонгук знает, что увидит под синей обложкой. И правда, под обложкой его встречает собственное лицо, выведенное с такой нежностью. Каждая страница была пропитана любовью, его черты были выведены так точно и бережно, словно художник и правда... Вложил свою душу в эти работы. К горлу подступает ком. Тошнит, голова кружится. Что же это такое. Еще недавно они сидели за одним столом, а сейчас их разделяют целые миры, измерения. — Я...Я...Я... — Чонгук давится собственными словами, не может набрать воздуха в легкие, его взгляд не может сфокусироваться, во рту пересыхает. — Я не знаю, что... — он не договаривает. Резко разворачивается и сгибается от спазма в желудке. Его выворачивает прямо на землю, скетчбук выпадает из рук, Чонгук падает вслед за ним. Он открывает глаза и видит над собой затянутое тучами серое небо. «Сегодня пасмурно», думает Чонгук, пытаясь подняться на локтях. Встречается глазами с глазами мамы Тэхёна, вспоминает, от чего потерял сознание и чувствует резкий упадок сил. — Чонгук, — мама Тэхёна легко улыбается, но он знает, что улыбка эта фальшивая. — Мне нужно знать, что произошло между вами с Тэхёном. Пожалуйста. Он смотрит в ее умоляющие глаза и вздыхает. — Он признался мне в любви, — вылетает на одном дыхании. — Что, прости? — Тэхён признался мне в любви, но я... — замолкает на секунду. Как же больно проговаривать все это вслух, будто пережить этот кошмар было недостаточно. — ...но я влюблен в другого человека. Мама Тэ вздыхает и трет глаза. Тушь с ее ресниц давно смылась слезами. — Я понимаю. Тэхён впечатлительный мальчик, и ты не виноват, что он так...отреагировал, — она берет слабую руку Чона в свою. — Не вини себя, ладно? Мы не можем указывать своему сердцу, кем гореть. Грустно улыбается. Наверное, трудно так улыбаться тому, кто буквально сломал твоего сына, лишив настоящего. Тэхёна уложили в машину скорой помощи. Санитар сказал, нужно провести полный осмотр и, скорее всего, назначить парню психиатра и курс нейролептиков — нервная система и психика попали под удар. Но все активно убеждали Чона, что его вины тут нет. Это все гиперэмоциональность Тэхёна, возраст, гормоны, ситуация, стресс, звезды не сложились, в общем, никто не смог набраться смелости озвучить правду. Правду о том, что это он виноват, что все это лежит на его совести. — Чонгук, — мама Тэхёна стоит рядом с машиной скорой помощи, укутанная в предоставленный санитарами плед, и немигающим взглядом смотрит куда-то вдаль. — Тот человек, в которого ты влюблен. Знаешь, лучше признайся ему. Не совершай чужих ошибок, — она затихает, подавляя подступившие слезы. — «Потом» может быть слишком поздно. Машина скорой помощи уносится в неизвестном направлении, шумя сиреной, и звук этот — самое страшное, что когда-либо слышал Чонгук. Это прощальный гимн о Тэхёне, это баллада, под которую его увозят в совершенно другой мир, это песня, которая делит все на «до» и «после», и это «после» никогда не сможет стать даже отдаленно похожим на «до».