юношеский минимализм

Нам всегда кажется, что правила написаны не для нас. Читая список побочных эффектов на коробочке от лекарства мы не думаем, что что-то из этого списка может проявиться у нас. Слыша в новостях статистику о том, сколько людей погибает под колесами в пьяных авариях мы не думаем, что сами можем оказаться жертвой. Несчастные случаи всегда происходят с кем-то другим. Это огромное человеческое заблуждение, которое преследует нас всю нашу историю. Чонгук был уверен, что психбольницы — страшные и темные, там людей шарахают током по вискам, по самому мозгу, в расчете на то, что выбившиеся из ряда звенья встанут на место. Он думал, что никогда даже близко к психбольнице не окажется, ни физически, ни морально. Мог ли он знать, что будет ездить в ту самую страшную и темную лечебницу, чтобы навестить своего единственного друга? Нет, такая мысль никогда его не посещала, ведь он, как и его друзья, всегда были нормальными. Он не думал, что кто-то из них может погнуться так сильно, что разгибать его придется врачам с корнем «псих» в названии их специализации. Тэхёна положили в больницу неделю назад. Он три дня пролежал в обычной больнице — не такой страшной, как «псих». Там в него воткнули капельницу, кормили по трубочке, потому что размыкать губы парень отказывался. Он все также не проронил ни словечка с момента, как его родители нашли его в парке, замерзшего и разбитого, сидящего на скамеечке и пялящегося в пустоту. Чон смотрел в тусклые глаза друга и думал, что это и не Тэхён вовсе. Тэхён, громкий и веселый, остался там, в парке, на лавочке. Его смех, вечная болтовня, рисунки на полях тетрадей, выделенные ярким розовым хайлайтером заголовки конспектов, печенье «Орео», которое он постоянно ел, запивая черным чаем, мармеладки из школьной столовой, толстовки с длиннющими рукавами...Все, что делало Тэхёна Тэхёном осталось в прошлом, там, где Чонгук взял и заколол саму сущность парня кинжалом своего безразличия. Отшивая Тэ он и не думал, что лишает его не только потенциальной любви, но и единственного друга. - Привет, - тихонько произносит Гук, заходя в палату. Видеть его таким невыносимо больно, видеть его таким и понимать, что это он довел беднягу — в разы больнее. Чонгук кладет на прикроватную тумбочку скетчбук Тэхёна, который все это время хранился у него, и пачку фломастеров, которые он купил для друга. - Я пересдал математику, - Чон присаживается на край кровати, на лице Тэ ни единой эмоции — на этот раз на семьдесят два балла. Юнги-хён, - он на секунду замолкает, выжидающе глядя на Тэ. Насколько ему помнится, когда в его друге еще ключом била жизнь, он ревновал Чонгука к Юнги. Но, кажется, от ревности, как и от всех остальных чувств Тэ не осталось и следа. - Юнги-хён очень гордился мной... Тэхён молчит. В тишине Тэхёна прячется тысяча дождевых капель, миллион осколков и так много, так чертовски много невысказанных слов. Криков ненависти, ругательств, слов любви и нежности, которые, кажется, уже никогда не покинут больное сознание парня. Через полчаса — больше времени он в палате провести не может, запрещено — Чонгук выходит в коридор. Вздыхает. Трет переносицу. Тяжело, конечно, грех жаловаться, но все равно, последняя неделя была, мягко говоря, не сахарной. Помимо произошедшего с Тэхёном на парня навалились учеба, бессонница и проблемы с родителями. Маме пришлось все рассказать, как есть. Слишком многослойная ложь получилась бы, умолчи Чонгук о том, почему Тэ так давно не заходил в гости. Конечно, мама Гука обвинила его. А он и не спорил. А еще из головы не лезли слова мамы Тэхёна. Должен ли он признаться Юнги? А вдруг, поспешит? А вдруг, если будет медлить, кто-то другой признается его принцу? А вдруг? А вдруг? А вдруг? Каждое новое сомнение било его по лицу, казалось, оставляя кровавые отметины. Ждать было бессмысленно. Слова любви жгут изнутри, жаждут быть высказанными, горчат на губах, льются из глаз, ушей и ноздрей, когда он смотрит на хёна, когда тот мимолетно задевает его плечо своим или совсем невесомо треплет по волосам. Его руки жгли хуже любого пламени, жгли и кожу, и душу. А вдруг, его действительно не станет уже завтра? Что, если Чонгука собьет автобус, или убьют вечером в подворотне? Он не хочет уходить вот так, он еще не все сказал. Самое важное-то умолчал. Юнги никогда не был против посидеть пару часиков в кофейне вечерком. Со сном у него были достаточно серьезные проблемы, поэтому, кофе старший пил литрами — он знал все до единой кофейни в городе. Чонгуку всегда нравилось то, что хёна можно было совершенно внезапно позвать посидеть где-то, и он никогда не отказывался. Сейчас, когда Гук топал на встречу с Юнги он думал о том, что был бы очень не против, если бы в этот единственный раз хён оказался занят. Еще полчаса назад, напяливая шерстяной свитер с высоким горлом, он был уверен на все сто, а может, даже больше. Тогда, изнутри его грела собственная верность чувству любви, которым он собирался поделиться с Юнги. А еще ему казалось, что уже давно хён проявлял ответную симпатию. И это ощущение только подливало масла в огонь страсти Гука. Но это было полчаса назад, а сейчас, то ли приближающаяся судьбоносная встреча, то ли прохладная морось остудили его пыл и он почувствовал, как в душу закрадывается страх. Неужели, он правда собирается сделать это? Вот так взять и подвести черту? Так много дней этой сладкой осени утекло в сток, казалось, наполняя собой сосуд его любви, и вот, сосуд этот оказался переполнен. В голове, наверное, в сотый раз прозвучало репетируемое Чонгуком признание, как репетицию эту прервал пока мутный, но уже узнаваемый силуэт хёна, виднеющийся вдалеке. Юнги стоял, засунув руки в карманы, в капюшоне, натянутым по самый нос. Он был похож на замерзшего воробья, и это умиляло Гука еще сильнее. - Гук-а, - увидев младшего, Юнги резко меняется в лице, широко улыбается и руки тянет, чтобы обнять парня. Чонгук обнимает в ответ и ощущает, как внутри все начинает дрожать. - Пойдем внутрь, ты весь какой-то замерзший, - говорит он и открывает дверь перед Юнги. На бледной коже хёна теплое желтое освещение выглядит еще прекраснее. Они сидят в полумраке, людей в кафе почти нет, шторы закрыты, между ними на столе стоят ароматизированные свечи. Пахнет искусственной ванилью и кофе. Юнги греет руки о чашку, Чон ерзает в кресле, не способный успокоиться и собраться с мыслями. - Ты сказал, - тихо говорит старший, и голос его тянется, как мёд, так красиво вплетаясь в играющий в кафе джаз — что хочешь поговорить о чем-то? Тук-тук. Сердце хочет выпрыгнуть из груди и упасть прямо в теплые ладони парня. Тук-тук. Глаза начинают слезиться от ярких свечей и слишком ярких чувств. Тук-тук. Может быть, лампа над ними упадет и убьет его прямо сейчас? Тук-тук. - Да, - ком подступает к горлу, слова сворачиваются и не желают выходить наружу — после того, что случилось с Тэхёном я кое-что понял. Тук-тук. Улыбка медленно сползает с лица старшего — он понимает, сейчас будет что-то серьезное. - Знаешь, мы никогда не можем быть уверены, что проснемся утром... Тук-тук. Хён смотрит пристально, не моргая. - И я подумал, что если есть что-то, что нам хотелось бы оставить в этом мире после себя, перед смертью, да и вообще... - он мнется, слова разбегаются, ладони потеют — короче, если есть что-то такое, что мы хотели бы сказать перед тем, как исчезнуть, то это обязательно надо говорить. Тук-тук. Неужели, он действительно делает это. На секунду, в голове загорается и тут же гаснет лампочка. Лампочка страха и сомнения, а зачем, для кого, ради чего он собирается сейчас открыть свою душу? - Хён, знаешь, я не стал даже пытаться ответить Тэхёну взаимностью по одной причине. Дело в том, что мне уже нравится кое-кто...Очень сильно нравится. Я бы даже сказал, я влюблен, по уши влюблен. Тук-тук. Мягкое пламя свечей отражается в темных глазах Юнги. Чонгук ощущает себя маленьким и беззащитным под прицелом этих черных глаз. Они видят его насквозь, кажется, что хён уже знает все, что Чон собирается ему сказать. - Хён, - как же безумно трясутся сведенные под столом колени, как безумно сильно пересохло во рту, как тяжело слова покидают его рот, липнут к губам, к языку, к нёбу, не желая быть озвученными — хён, я влюблен в тебя. Тук-тук. Планета останавливается, звезды падают в воду, цунами захватывает их обоих и утаскивает в водоворот, лёгкие полны воды и соли. Они окружены вакуумом, ни звука в этой кромешной тишине. Только бешеный стук его сердца вибрацией расходится по всему телу, только пульсация висков и голова, которая вот-вот взорвется. - Гук-а... - Юнги выглядит потерянным. Видимо, он, несмотря на то, как плохо Чонгук кодировался так и не понял, откуда в нем эта излишняя нежность. - Гук-а, малыш... - старший тянет, а точнее, оттягивает, зависает в нерешительности, не может заставить себя выдавить правду. Сейчас есть только два пути: один во «все», а другой в «ничего», и Чонгук не понимает, по какому из них его хён сейчас совершает неуверенные шаги. - Прости, я не могу ответить тебе тем же. Я бы очень хотел, но не могу. Тук-тук. Тысяча осколков сыпется из грозовых туч. Еще секунда и крыша обвалится, убив его. Он захлебывается кровью, хлещущей из порезов, оставленных рушащимися стенами его замка. Все мироздание сводится к одной фразе, которая снова и снова разбивает его сердце, заевшей пластинкой крутясь в голове. «Я бы очень хотел, но не могу».