Сказочник

Следующая жертва — через четыре дня после Красной Шапочки. Быстрее, чем предыдущие. Словно кто-то нетерпеливый ускорял ритм, чувствуя приближение главного события. Пресса уже дала убийце прозвище: «Сказочник». Телеканалы взахлёб обсуждали каждую деталь, подогревая панику в городе. Женщины боялись выходить на улицу после заката. В социальных сетях появлялись списки «опасных сказок» и инструкции, как не стать жертвой. Кто-то советовал носить с собой газовый баллончик, кто-то — не надевать яркую одежду. Город замер в тревожном ожидании. Спящую красавицу нашли в городском сквере, на скамейке у фонтана. Фонтан давно не работал — лето кончилось, воду спустили, и теперь бетонная чаша смотрела в небо пустым глазом, собирая пожухлые листья. Женщина, сорок пять лет, учительница начальных классов. Опознали быстро — по документам в сумочке, которую убийца аккуратно положил рядом, как будто это была часть композиции. На ней — длинное розовое платье, в волосах — бант. Грим — всё тот же, кукольный: яркие румяна, длинные ресницы, губы, накрашенные сердечком. Удар ножом в сердце. Лисицын, осматривавший место преступления, ходил вокруг скамейки кругами, как хищник, учуявший что-то необычное. Он был бледен — не от страха, от бессонницы. Дело «Сказочника» выматывало всех, но Костя держался. — Ромыч, — позвал он. — Посмотри. Аристов подошёл неспешно, как всегда, будто никуда не торопился. Он вообще никогда не суетился. Суета, говорил он, убивает быстрее пули. — Что там? — Она держит в руке цветок. Искусственный. Но посмотри на пестик. Аристов наклонился. В центре искусственного цветка, в пластиковой трубке пестика, была спрятана записка. Свёрнутая в трубочку, запечатанная воском. Кто-то потратил время и силы на эту деталь. Кто-то, для кого каждая мелочь имела значение. — Не трогай, — резко сказал Аристов. — Пусть Борис смотрит. Это его епархия. Лисицын отступил, вызвал Селиванова. Борис Селиванов работал в морге — в своём царстве. Он пришёл через полчаса после того, как тело доставили. Работал медленно, тщательно, как всегда. Сначала осмотрел рану, зафиксировал всё на фото, сделал предварительные замеры. Потом перешёл к рукам. Искусственный цветок был зажат в правой руке жертвы с такой силой, что пальцы пришлось разжимать пинцетом. Селиванов извлёк его, положил на стерильную салфетку, долго рассматривал под лупой. Пластиковая трубка пестика была запечатана воском. Старым, хрупким, который крошился от малейшего прикосновения. Селиванов потратил больше часа, чтобы аккуратно извлечь содержимое, не повредив его. Записка оказалась свёрнута в трубочку — тонкая, почти прозрачная бумага, каллиграфический почерк. Он развернул её на стекле, стараясь дышать через раз, чтобы не сдуть. Два слова. Селиванов прочитал их, и у него пробежали мурашки по спине. Он перечитал ещё раз, потом сфотографировал и отправил снимок Рогозиной и Круглову. В кабинете Рогозина долго смотрела на эти два слова. Она даже закрыла жалюзи, чтобы мельтешение сотрудников за стёклами кабинета не отвлекало её от мыслей. Круглов заглянул через полчаса — она всё ещё смотрела. Не на экран, в стену. Лицо её было спокойным, но он знал это выражение. Так она смотрела, когда дело заходило в тупик и нужно было найти единственно верное решение. Он видел это лицо сотни раз за четырнадцать лет, что они работали вместе. — Галь, — тихо позвал он, закрывая за собой дверь. Она не ответила. — Галь, — повторил он, подходя ближе. — Что ты думаешь? Она перевела взгляд на него. В её глазах была такая глубина, что Круглов на мгновение забыл, как дышать. — Это послание, — сказала она, указывая на экран. — Не жертве. Ему никто не нужен, кроме… Он кому-то адресует свои сказки. — Кому? — спросил Круглов, хотя уже знал ответ. — Тому, кто станет его главным экспонатом. — Она помолчала. — Коля, эти женщины… они все на кого-то похожи. Ты не замечал? Круглов нахмурился. Он перебирал в памяти лица жертв — Белоснежка, Красная Шапочка, теперь Спящая красавица. И те две, что нашёл Иван. Разные женщины. Разные судьбы. Но что-то их объединяло. Что-то неуловимое. — Не замечал, — признался он. — Посмотри лучше, — сказала она, разворачивая к нему фотографии. — В следующий раз. Он хотел спросить, что именно он должен увидеть, но она уже снова ушла в себя, в ту глубину, куда он не мог за ней последовать. Он вышел, оставив её одну с двумя словами на экране. «Жди меня» В коридоре он столкнулся с Лисицыным. Костя был взбудоражен, говорил быстро, перебивая сам себя. — Петрович, я тут подумал. Эта записка… она же не просто так. Он кому-то адресует свои сказки, это ясно. Но я про другое. — Про что? — Круглов остановился, глядя на него устало. Лисицын оглянулся по сторонам — коридор был пуст, но он всё равно понизил голос. — Ромыч сегодня странный был. На месте преступления. Я его спросил про цветок, он так резко ответил… «Не трогай, пусть Борис смотрит». Как будто знал, что там что-то есть. И пальцы у него дрожали. Я видел. Круглов помолчал, разглядывая Лисицына. Костя выглядел измотанным — под глазами круги, лицо бледное, взгляд лихорадочный. — Костя, — сказал Круглов мягко. — Ты сколько спал последние сутки? — При чём тут… — Сколько? Лисицын замялся: — Часа три. Может, четыре. — Вот и Рома столько же. Не до сна нам сейчас, — Круглов положил руку ему на плечо. — Аристов — наш человек. Чечню прошёл без единого ранения. Надёжный оперативник. Не выдумывай того, чего нет. — Но я видел… — Тебе показалось, — отрезал Круглов. — Иди домой, выспись. Завтра будем разбираться с запиской. Лисицын хотел возразить, но встретил взгляд Круглова — усталый, но твёрдый — и сдался. — Хорошо, Петрович, — сказал он. — Пойду. Он развернулся и пошёл к выходу, но на полпути обернулся: — А записка? Что в ней? Круглов покачал головой: — Потом. Выспись сначала. Лисицын кивнул и вышел. Круглов остался в коридоре один. Он смотрел на закрытую дверь кабинета Рогозиной и думал о том, что в последнее время она стала приходить домой поздно. И что-то в её голосе изменилось. Какая-то новая нота. Будто она готовилась к чему-то. Или прощалась. Он отогнал эту мысль, как назойливую муху. Но она возвращалась. Снова и снова. Мысль Лисицына об Аристове он отогнал тоже. Слишком легко. Слишком быстро. Словно боялся задержать на ней взгляд.