Сказочник

В ФЭС горел свет до утра. Круглов зашёл в кабинет Рогозиной, остановился на пороге. Свет был включён — она иногда оставляла его, когда уходила. «Чтобы кабинет не пустовал», — говорила она. Он подошёл к её столу. Остановился. Посмотрел на кресло — её кресло, в котором она провела столько часов, принимая решения, подписывая бумаги, глядя на фотографии жертв. Он никогда не садился в него. Даже когда её не было, даже когда нужно было что-то срочно посмотреть. Это было её место. Он обошёл стол, взял стул, который стоял у стены — для посетителей. Поставил сбоку. Сел. Теперь он смотрел на её кресло. Пустое. С её чашкой на столе — фарфоровой, с синим ободком, которую он купил ей десять лет назад. Галина редко доставала эту чашку. Когда были особо сложные дела и что-то не складывалось, или кто-то из ребят оказывался в опасности. С её ручкой, лежащей на блокноте. С её запахом — лёгким, едва уловимым, который он знал лучше всех запахов в мире. Взгляд упал на стол. На ящик. Она закрыла его в тот вечер. Бережно. Словно прятала что-то важное. Он потянулся, открыл ящик. Внутри лежал букетик полевых цветов. Уже увядший, подсохший, но всё ещё хранивший слабый, едва уловимый запах лета. Она положила их сюда перед уходом. «Пусть здесь побудут, — сказала она тогда. — До завтра». Он смотрел на цветы, и в горле встал ком. Тишина давила. Он закрыл глаза и... ...увидел её. Три дня назад. В этом же кабинете, где они пили чай перед операцией. Рогозина сидела напротив, крутила в руках свою чашку. Она нервничала — он видел это по тому, как она слишком часто поправляла воротник, как слишком пристально смотрела в коридор. — Коля, — сказала она. — Послушай меня. Он поднял голову. — Если что-то случится... — Не говори ерунды, — перебил он. — Дай договорить. — Она посмотрела на него тем особым взглядом, который он знал четырнадцать лет. — Если что-то случится, не бросай ребят. — Галь... — Коля, я серьёзно. — Она поставила чашку, накрыла его руку своей. — Они — хорошие. Каждый из них. И Костя, и Роман... — она помолчала, и в её голосе промелькнуло что-то, чего он не успел уловить. — И Роман тоже. Я хочу, чтобы ты за ними присмотрел. Чтобы ты их сохранил. — Ты сама их сохранишь, — сказал он. — Ты их начальник. — Я знаю. — Она улыбнулась. — Но на всякий случай. Пообещай мне. Он смотрел на неё. Она не отводила взгляда. — Обещаю, — сказал он. — Вот и хорошо. — Она подняла чашку. — Тогда за дело. Сказочник нас ждать не будет. Он хотел сказать что-то ещё. Спросить, почему она так странно говорит. Но она уже встала, надела пиджак, и взгляд её стал прежним — жёстким, профессиональным. Начальника ФЭС. Он не спросил. Круглов открыл глаза. В кабинете было тихо. Чашка стояла на столе. Цветы лежали в ящике. Её цветы. — Галь, — сказал он в пустоту. — Я запомнил. Он осторожно закрыл ящик. Не стал их трогать. Пусть лежат. Пусть будут здесь. В её кабинете. В дверь постучали. Тихо, осторожно. — Войдите, — сказал Круглов. Дверь приоткрылась, в проёме показался дежурный — молодой парень, кажется, Кузьмин. — Товарищ майор, — сказал он. — Тут к вам пришли. Он посторонился, пропуская в кабинет мужчину. Высокого, седого, в простом пальто. Александр. Круглов встал. — Я не помешал? — спросил Александр. — Нет. Проходите. Дежурный исчез, закрыв за собой дверь. Александр прошёл в кабинет, остановился. Посмотрел на пустое кресло Рогозиной, на чашку, на блокнот. Потом перевёл взгляд на Круглова. — Ты не садишься в её кресло, — сказал он, незаметно переходя на «ты». Не спросил, утвердил. — Не сажусь, — ответил Круглов. — Это её. Александр кивнул. Сел на стул, который стоял рядом — тот самый, посетительский. Круглов опустился напротив. — Что случилось, Коля? — спросил Александр. — В новостях говорят, что Сказочник задержан, Галя погибла при задержании. Но я не верю новостям. Расскажи мне правду. Круглов посмотрел на него. Глаза Александра были спокойны, но в них читалась такая же решимость, какая была у Галины, когда она принимала тяжёлые решения. — Сказочник — Роман Аристов, — сказал Круглов. — Наш опер. Ветеран. Мы подозревали его, но не могли отстранить, не спугнув. Галя предложила себя в качестве живца. Мы разработали операцию. Я должен был её прикрывать. Он замолчал. Горло сдавило. — Он убил её, — продолжил Круглов через силу. — На моих глазах. Я не успел. А потом я в него выстрелил. Он жив. В ведомственной больнице. Александр слушал, не перебивая. Лицо его не изменилось, только руки сжались в кулаки. — Аристов, — повторил он. — Тот, с кем она работала столько лет. Тот, кого она... — Она его не подозревала, — перебил Круглов. — Никто не подозревал. Пока Борис не нашёл улики. Александр молчал долго. Потом спросил: — Его будут судить? — Будут. Но адвокаты будут давить на невменяемость. Он уже сейчас паясничает, строит из себя сумасшедшего. — А он сумасшедший? — Нет, — твёрдо сказал Круглов. — Он отдаёт отчёт своим действиям. И я сделаю всё, чтобы его признали вменяемым. Александр посмотрел на него. В глазах его появилось что-то жёсткое. — Я хочу присутствовать на допросе, — сказал он. Круглов поднял глаза. — Зачем? — Я тоже хочу заглянуть ему в глаза. Посмотреть на того, кто убил мою сестру. Круглов смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул. — Хорошо. Постоишь с ребятами в зазеркалье. — Спасибо, Коля. — Не за что. Они помолчали. Тишина была тяжёлой, но не чужой. — Я слышал, — сказал Круглов, — что она перед операцией заезжала к тебе. Александр кивнул. — Просила присмотреть за тобой, — сказал он. — Сказала: «Коля тяжело это переживает. Ты рядом будь». Круглов опустил глаза. — А она меня просила, — сказал он тихо. — Не бросать ребят. Костю, Ивана, Андрея. И даже Романа. Чтобы я их сохранил. — Ты обещал? — Обещал. — Тогда держись, — сказал Александр. — Она бы не простила, если бы ты сломался. Круглов усмехнулся — горько, одними губами. — Она много чего бы не простила. Он помолчал, потом кивнул на стол: — Там цветы. В ящике. Она их оставила. Сказала: «Пусть здесь побудут. До завтра». Александр посмотрел на закрытый ящик. В глазах его что-то дрогнуло. — Она любила полевые цветы, — сказал он. — Ещё с детства. Мы часто ходили в поле, собирали их. Она всегда говорила, что они лучше садовых. Живее, что ли. Круглов молчал. — Ты оставь их, — сказал Александр. — Пусть здесь будут. — Я и не собирался убирать. Александр встал. — Мне пора. Завтра на допрос. Круглов тоже поднялся. — Я провожу. — Не надо. — Александр остановился у двери. — Коля... она тебя очень любила. — Знаю. Александр вышел. Круглов остался стоять посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на кресло. На чашку. На ящик, где лежали её цветы. Он подошёл к столу, взял чашку — осторожно, как будто она могла рассыпаться — и поставил в шкаф. Закрыл дверцу. Потом погасил свет и вышел из кабинета.