Сказочник

Аристов провёл в больнице пару дней, затем его перевели в следственный изолятор, в одиночную камеру. С ним пытались работать психологи, но на вопросы он не отвечал. Смотрел в одну точку или улыбался. Ещё через два дня его привезли в ФЭС на допрос. Романа встретила тишина. Все уже были в курсе, кто убил их начальницу. Поэтому никто не суетился в коридоре, не путался под ногами. Лисицына выписали из больницы за день до этого. Врачи хотели оставить его ещё на неделю — сотрясение, гематома, риск отёка, — но Костя настоял. Он пришёл в ФЭС с белой повязкой на голове, скрывающей рассечённый висок, и тёмным синяком под глазом. Выглядел он неважно, но держался прямо. — Костя, — сказал ему Круглов. — Ты уверен? — Я должен там быть, — ответил Лисицын. И Круглов не спорил. В допросной помимо Круглова и Лисицына присутствовал ещё и Селиванов на всякий случай. В зазеркальной комнате находились Александр, Амелина, которая тоже настояла на своём присутствии, и Иван с Андреем. Когда ввели Аристова, Оксана тихо охнула и с ужасом уставилась на Тихонова с Холодовым. — Мы сами в шоке, — первым подал голос Андрей. Аристов вошёл медленно, волоча ноги, ссутулившись. Но когда его усадили на стул, он вдруг выпрямился, и лицо его стало осмысленным. Только глаза оставались пустыми. Несколько минут в допросной стояла тишина — Круглов и Аристов молча смотрели друг на друга. В глазах Николая была боль и усталость. В волчьих, красных от недосыпа глазах Романа — пустота, но в ней временами вспыхивало что-то злое, живое. — Думаю, не надо объяснять, — тяжело вздохнул Круглов, — что тебя ждёт. — А что меня ждёт? — вдруг заговорил Аристов, и голос его был почти нормальным, будничным. — Пожизненное? Или «ненормальный»? Выбирайте, господа следователи. — Он усмехнулся. — Я и так и сяк могу. — Прекрати паясничать! — ударил по столу кулаком Круглов. — А я и не паясничаю, — Аристов посмотрел на него в упор. — Я серьёзно. Что вы хотите от меня услышать? Что я сумасшедший? Пожалуйста. — Он начал корчить рожи, насколько позволяли скованные за спиной руки. — Или что я всё понимал? Тоже могу. — Прекрати! — Круглов поднялся, нависая над столом. — Тут тебе не цирк! — Петрович, Петрович, — взял его за руку Селиванов. — Спокойнее. Круглов выдохнул, опустился обратно на стул. Аристов смотрел на него с любопытством, как учёный на подопытного. — Ты мне только объясни, — сказал Круглов, стараясь говорить ровно. — Зачем тебе нужна была Рогозина? Решил вернуть полковничьи погоны? Но для этого надо было просто написать рапорт. Галя бы тебя отпустила. Повозмущалась бы немного, но отпустила. Даже характеристику хорошую дала. — Характеристику, — повторил Аристов, и в голосе его зазвучала горечь. — Она дала бы характеристику. А мне не нужна была характеристика. — А что тебе было нужно? — А ты не догадываешься? — Аристов наклонился вперёд, насколько позволяли наручники. — Я на неё смотрел три года. Каждый день. Она была... — он запнулся, подбирая слово, — совершенством. Круглов побелел. — Только не говори мне, что ты её любил. — А что ты знаешь о любви? — презрительно скривился Аристов. — Ты, который женился на ней, когда она уже устала ждать? — Что ты знаешь о любви? — переспросил Круглов, и в голосе его зазвучала сталь. — Это когда ты готов жизнь отдать, а не забрать. Это когда ты думаешь о человеке, а не о своей больной фантазии. Ты не любил её, Рома. Ты хотел обладать. Как экспонатом. Как всеми этими женщинами. — Они были недостойны, — выплюнул Аристов, и впервые в его голосе прорезалась злоба. — Они были... не такими. Только она... — Она была живая, — сказал Круглов. — Она была начальником, женой, другом. А ты сделал из неё картинку. — Она стала вечной! — Аристов закричал, дёрнувшись на стуле. Лисицын подался вперёд, но Роман и не пытался встать. — Она теперь Снежная Королева навсегда! Её никто не тронет, не испортит, не состарит... — Заткнись! — Круглов ударил по столу. — Заткнись, тварь! — Петрович! — Селиванов схватил его за руку. — Не надо. Аристов откинулся на спинку стула, тяжело дыша. На лице его проступила испарина, но глаза горели — безумные, живые. — Ты меня не понял, — сказал он тихо. — Никто не понял. — А что тут понимать? — Круглов открыл папку, стал выкладывать перед Аристовым фотографии жертв. — Чем они перед тобой виноваты? Только тем, что похожи на Галю? — Это были репетиции, — Аристов смотрел на снимки без тени раскаяния. — Я оттачивал каждое движение. Чтобы последний удар был идеальным. Чтобы она не мучилась. — Ты убил восемь женщин, — сказал Круглов, и голос его дрогнул. — Восемь. — Я создал восемь шедевров, — поправил Аристов. — И один, главный. — Он улыбнулся. — Вы их никогда не забудете. Как и меня. Круглов поднялся, уступая место Лисицыну. Костя выложил на стол плащ Сказочника в пластиковом пакете. — Этот плащ был на тебе, когда ты напал на Галину Николаевну, — Роман кивнул. — Так вот. На нём не хватает небольшого фрагмента, — Костя показал задержанному прореху на чёрной ткани. — Именно его, — на столе появился ещё один пакетик, — Борис нашёл в сжатом кулаке у Золушки, последней жертвы. Дальше, — Костя взял в руки следующую фотографию. — Дюймовочка. Тонкие крылышки очень неудобно прикреплять в перчатках, поэтому на штыре остался смазанный отпечаток. Ребятам удалось его... — Хватит! — резко оборвал Костю Аристов. Лицо его перекосилось, он дёрнулся, пытаясь освободить руки. — Хватит, слышите! — Испугался? — спросил Круглов спокойно. Аристов замер. Потом вдруг обмяк, откинулся на спинку стула. Глаза его потухли, лицо стало безжизненным. — Да, я — Сказочник, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я убил Галину Рогозину и всех остальных. И я ни о чём не жалею. — Он поднял глаза на Круглова. — Потому что я её освободил. А вы, Николай Петрович, теперь будете жить с этим. И помнить. Каждый день. Каждую ночь. Он отвернулся к стене. — Я устал. Лисицын вызвал конвой, и Романа увели. В допросной установилась тишина. Селиванов складывал улики в контейнер, Лисицын сидел, держась за больную голову. Все, кто были в зазеркалье, направились в допросную. Круглов стоял у стены, скрестив руки на груди и закрыв глаза. — Ну и дела, — протянул Костя, не поднимая головы. — Никогда бы не подумал. — Борис, — Оксана с опаской посмотрела на стул, на котором только что сидел Аристов. — А он точно нормальный? — Не знаю, Оксана, — чуть помолчав, ответил Селиванов. — Его ещё не обследовали. Так что, Петрович, — взглянул он на майора, который по-прежнему стоял не шевелясь, — на медкомиссию его придётся отправлять. — Отправим, — сказал Круглов, не открывая глаз. — Но вменяемым признают. Я этого добьюсь. — Николай Петрович, — внимательно посмотрел на Круглова Иван. — А что будет с нами? Повисла пауза. Круглов открыл глаза, посмотрел на ребят — на Ивана, Андрея, Оксану, на Лисицына, на Селиванова. — Оставайся, Коля, — мягко произнёс Александр, стоя в дверях. — Ты нужен ребятам, они нужны тебе. Да и нельзя такую мощную организацию отдавать в чужие руки. Круглов посмотрел на Александра. Тот стоял прямо, седой, с глазами, которые были так похожи на её. — Она просила, — сказал Круглов тихо. — Перед операцией. «Не бросай ребят». — Вот и не бросай, — кивнул Александр. Круглов кивнул. Медленно, будто поднимая тяжесть, которую не мог сбросить с плеч. — Работаем, — сказал он. — Завтра с утра всех жду.