Коньки и пирожки

На выходе из торгового центра бесноватая тётка в засаленном платке взывала к прохожим, громко вещая что-то о грехах. Юра только хмыкнул, пытаясь удобнее перехватить до треска набитый едой пакет, и решил не обращать внимания. Пусть даже тётка и показывала пальцем в их с Юри сторону. Нет, был бы один — наверняка огрызнулся бы и матом укрыл. Вот ещё всякие сектантки к нему не лезли! Но присутствие рядом Юри, как всегда, умиротворяло и настраивало на позитив. К тому же огорчать любимого своими агрессивными выпадами не хотелось. — Этой странной женщине что-то от нас надо? — Юри смущённо поправил очки и перехватил из руки в руку такой же большой пакет. — Она так громко говорит… она нас узнала? — Пфф! Нет. Просто сектантка. Про грехи что-то втирает. А мы, по её мнению, на которое всем насрать, ужасные обжоры. Тоже грех, между прочим. — Но иногда-то можно! — Юри даже в пакет крепче вцепился, хотя никто не отбирал. — А то как же. Иначе жить будет скучно и грустно. Большую часть времени оба старались есть что-то полезное и не грозящее осесть жирком на боках. Не то чтобы Юру пугало подобное. Сам он склонности к полноте никогда не имел, а мысли о мягоньком Юри с умилительными щёчками и пухлой задницей не отталкивали — наоборот, вызывали напряжение в штанах. Вот только с фигурным катанием аппетитные формы категорически не совмещались, и потому Юри тщательно следил за весом и считал калории, а Юра всячески поддерживал, помогал и за компанию с ним лопал унылую траву с отварной курогрудью, не морщась и не протестуя. Даже если по ночам начинали сниться пирожки, шашлыки, шаверма, пельмешки, жареный картофан и всякие прочие вкусности. Но время от времени они позволяли себе устроить маленький праздник. Просто так, без повода. Нечасто, раз в три или четыре недели: как бы ни хотелось, а увлекаться не стоило. Вместе, облизываясь и глотая слюнки, перебирали рецепты на кулинарных сайтах, иногда спорили, иногда единогласно останавливались на чём-то и в конце концов составляли очередной Вкусный Список. Вместе ходили за продуктами, придирчиво выбирая всё самое-самое, чтобы уж наверняка вышло на отлично. И готовили потом тоже вместе, снова облизываясь и едва удерживаясь от соблазна в процессе сожрать половину продуктов. Юра не помнил, кто из них первым придумал этот способ: если хочешь утащить слишком притягательный кусочек прямо из-под ножа или вовсе со шкворчащей сковородки — целуй. Но с готовностью подставлял губы, когда Юри вдруг лез к нему целоваться или сам с жадностью приникал к его рту. К концу своего кулинарного марафона они всякий раз почти не отрывались друг от друга, рискуя спалить к чертям очередную вкуснятину. Но, пусть даже им уже доводилось отправлять какое-то из блюд с плиты прямо в мусорку, готовить самим всё равно нравилось больше, чем идти в очередное кафе. Конечно, и там они порой бывали… Но совместная готовка для очередного кулинарного безобразия, как шутя называл эти ужины Юра, была для обоих чем-то особенным. Они болтали, дурачились, целовались, гоняли кота, норовившего сунуть нос во все миски и тарелки, они старались ради того, чтобы побаловать друг друга — и казалось, даже самая простая еда становилась вкуснее. В этот раз оба единогласно сошлись на уже испробованных рецептах. — Ну что, — Юра повесил фартук на крючок и быстро сполоснул руки. — Идём есть? Он видел, как Юри не терпится. Ещё бы! Сегодня на ужин и кацудон, и фирменные пирожки по семейному рецепту Плисецких, и не только… Кто бы мог подумать, что Юри настолько заценит оливье? Впрочем, салат, как и всё остальное, мог подождать. А первым делом — ещё горячий, умопомрачительно ароматный кацудон. Юра смотрел, как Юри аккуратно берёт палочками кусочек, нежно обхватывает губами, медленно жуёт, прикрыв глаза, и забывал есть сам. — Ты позволишь? — Юри без стеснения подхватил палочками кусок из его тарелки. Юра только облизнулся и с готовностью открыл рот. Кацудон Юри всегда готовил сам, в совершенстве освоив рецепт. Нежное мясо легло на язык, панировка приятно хрустнула на зубах. Юра жевал, наслаждаясь вкусом, и хотел большего, в очередной раз жалея, что для этих ужинов они с Юри готовят маленькими порциями — не ради того, чтобы наесться одним блюдом, а только ощутить, распробовать, подразнить себя. Тонкий нежный вкус жемчужно-белого риса замечательно оттенял яркость котлеты. Юра начинал потихоньку проникаться японской кухней, вот только правильно варить рис до сих пор не научился несмотря на все попытки. У Юри почему-то выходило как надо, а у него, даром что всё повторял вплоть до мелочей, чёрт-те как. Кацудон закончился возмутительно быстро. Но Юра лишь улыбнулся и подхватил с тарелки пирожок — румяный, округлый, тёплый. Уселся со своей добычей на колени к Юри. — Хочешь? Тот откусил немного, прожевал, жмурясь от удовольствия. — Ну как? В этот раз Юра долго думал, что запихнуть в начинку. Чаще всего он готовил пирожки с капустой или со свежими яблоками, но сейчас хотелось чего-то особенного. Юра кучу сайтов облазил и долго не мог выбрать, а уже когда замесил тесто, заглянул в холодильник и вытащил первое, на что взгляд упал: кусок сёмги, моцареллу и помидорки черри. А теперь гадал, стоит ли результат того, чтобы повторить. — Ещё! — требовательно выдохнул Юри, и Юра ему, конечно же, не отказал. Потом и сам попробовал, убеждаясь, что тесто вышло замечательно. Наверное, он смог бы и среди ночи с закрытыми глазами пирожки замешивать. Начинка тоже не подкачала — Юра, урча, вгрызся в пирожок, выкусывая нежную солоноватую рыбку. Наверное, так всю и стрескал бы вместе с помидорками, если бы Юри не обнял за талию крепче, отвлекая от еды. И не потянулся бы к пирожку сам. За первым пирожком последовал второй, и на этот раз Юри не торопился есть — кормил с рук Юру, по-прежнему сидящего у него на коленях, и не то забавлялся, не то умилялся его привычке сперва выгрызть начинку, а уже потом доедать тесто. Юра с детства любил есть пирожки именно так. Они съели на двоих три пирожка, потом наступил черёд оливье — совсем немного, выложенного на блюдце сопливо-романтичным сердечком и маленькой веточкой укропа сверху. Юра первым делом вытащил эту веточку, дурачась, пощекотал ею нос улыбающегося Юри, потом взял в зубы и прямо так полез целоваться. В процессе они слишком увлеклись и едва не опрокинули стол, лишь чудом сумев вовремя остановиться. — Не, нафиг кафешки, — Юра балдел, ощущая, как тёплые ладони, пробравшись под футболку, ласково скользят по его спине. — Конечно, есть вещи, которые дома или готовить затрахаешься или вовсе не сможешь… Но в каком кафе или ресторане мы могли бы вести себя вот так и не словить люлей от возмущенной общественности? — Именно, — Юри нежно коснулся губами его щеки. — Вдобавок не во всяком заведении есть удобные мягкие диванчики. И давай уже сюда оливье! — Держи, — Юра подцепил вилкой немного салата и поднёс к его рту. — До сих пор удивляюсь, что тебе настолько зашло. Хотя у вас вроде салат картофельный есть, который чем-то похож… — Похож, но запеченной говядины там нет. И бочковых огурцов твоего дедушки. — Пфф! Ты сам видел, в интернете вариантов оливье бешеные тыщи. И далеко не все с говядиной, — но, по непоколебимому убеждению Юры, именно она, причем не отварная, а запечённая в специях, придавала салату совершенно особенный вкус. И мысль о том, что в холодильнике есть ещё порция, которую можно будет умять в ночи, героически спасая любимого от соблазна и последующего неизбежного потолстения, веселила и грела душу. — А дедушкины огурцы ещё никто повторить не смог: ни соседи по дачному посёлку, ни наши, кто чуть ли не на коленях рецепт у меня выпрашивал, ни даже я сам. Да ты видел, как я летом пытался. Похоже, но не то. Оливье тоже закончился возмутительно быстро. Едва ли не быстрее кацудона. Ради куриных крылышек Юре пришлось слезать с коленок Юри. И есть самому. Всё-таки крылышки, неизменно вкусные хоть в меду с соевым соусом и кунжутом, как сейчас, хоть в любом другом маринаде, не слишком подходили для того, чтобы кормить друг дружку с рук. Но после них ждал своей очереди ещё один салат — с апельсином, острым сыром, грецкими орехами и снова курицей, красоты ради разложенный в половинки апельсиновой кожуры. Юри всё переживал по поводу горчичной заправки, рецепт которой они раньше не пробовали, но Юра свою "апельсинку" умял почти мгновенно. И потянулся за десертом. Чтобы вместе с ним вновь забраться на колени к Юри, кормить его с ложечки нежной подрагивающей панна коттой, воздушно-сладкой, тающей во рту, оттенённой лёгкой кислинкой малинового соуса. Сам Юра к сладкому был почти равнодушен, разве что шоколад уважал во всех видах. Дотянувшись до стола, Юри взял креманку с шоколадным муссом, зачерпнул немного пальцем и мазнул ему по губам. Потом ещё немного — на этот раз по своим, и Юра сцеловывал с них мусс так увлечённо, что долго не отрывался от Юри, даже когда на его губах не осталось и тени шоколадного привкуса. Потом расстегнул на нём рубашку. Юри активно помогал, их пальцы встретились на середине, столкнулись, переплелись на мгновение. Забрав креманку, Юра вырисовывал муссом узоры на коже Юри, чтобы тут же слизывать их, то и дело дразня языком напряжённые соски. Аппетит, уже утолённый, отодвигался куда-то на второй план, и на смену ему приходил голод совсем иного рода. Юра ёрзал, морщась оттого, насколько неудобными и лишними стали штаны, тёрся о Юри, вслушиваясь в его участившееся дыхание и ощущая его горячую, прямо-таки выдающуюся заинтересованность в происходящем. Отставленная не глядя креманка с остатками мусса задрожала на краю стола, не удержалась, упала. Плевать! Сейчас важнее был Юри, раскрасневшийся, возбуждённый, сытый и сладкий — местами даже в прямом смысле. И Юра с удовольствием исследовал его кожу губами и языком, проверяя, точно ли слизал отовсюду мусс, иногда легонько покусывал, будто впрямь хотел съесть. Юри охал чуть слышно, обнимал так крепко, словно взаправду хотел сплавить их тела в одно неразделимое целое, ненасытно ласкал в ответ. Они сплетались друг с другом, наслаждаясь и даря наслаждение, пока наконец не уснули возле стола с остатками еды. Потом проснулись, снова готовили вкусности, ели, занимались сексом, спали. Снова готовили, снова ели… В какой-то момент Юри, махнув рукой на всё, приготовил огромный таз кацудона, и Юра сперва подумал, что они не смогут съесть так много за один раз. Но кацудон исчез быстрее, чем он успел бы сказать "коньки". И вообще, холодильник начал пустеть быстрее, чем раньше, приходилось чаще выбираться за продуктами. Но Юре нравилось зависать у полок, решая, каких бы таких вкусностей купить в этот раз, и только одно напрягало — краем глаза он то и дело замечал ту самую бесноватую тётку, встреченную у торгового центра. Она мелькала неподалёку тёмным угловатым пятном и больше не вещала пронзительным голосом, просто смотрела из-под засаленного низко надвинутого платка. Юра кривился, отворачивался, а потом не мог избавиться от ощущения, что у всей еды появляется привкус горьких таблеток и угля — с каждым разом сильнее и сильнее. Пока в какой-то момент он не понял, что больше не может есть. А Юри не замечал ничего — ни тётки, ни горечи. Юри с аппетитом ел и потихоньку округлялся, но это только делало его милее и желаннее. И Юра, млея от удовольствия, тискал его нежные щёчки, гладил мягкие бёдра и животик, игриво, совсем небольно пощипывал за бока и целовал всюду, где только мог. "К чёрту всё, — подумал он однажды. — Даже фигурное катание. У нас есть мы сами и много вкусной еды для Юри. А мне и так неплохо. Что ещё нужно для счастья?" Слез с любимого обоими дивана, собираясь замесить тесто для пирожков, и вдруг наступил на что-то холодное и скользкое, как лягушачья кожа. Опустил голову… Под ногами валялся засаленный чёрный платок. — Где ты?! Где?! — взвизгнул Юра. — Как ты сюда пробралась, сектантка грёбаная?! И потом долго носился по всей квартире, ища её даже за шкафом и бачком унитаза, но, конечно же, не нашёл. Юри утешал его, трясущегося, плачущего, и никак не мог понять причину этих отчаянных, истеричных рыданий, но упорно шептал на ухо ласковые слова, прижимая Юру к себе, точно ребёнка. А тот не мог найти слов, чтобы объяснить, как пристальный осуждающий взгляд будто сверлит спину. Он проснулся резко, как от толчка, обвёл взглядом комнату и, заметив валяющуюся на полу креманку, с облегчением осознал, что вся эта муть про тётку и горчащую еду — просто дурной сон. А Юри, ничуть не потолстевший, мирно посапывал у него под боком. — Ну и херня же снится, — пробормотал Юра, поднимаясь. Зашёл в ванную, по пути включая свет везде, где мог, умылся холодной водой, прогоняя остатки сна. Возле кошачьих мисок валялись изгрызенные кости — Пётька, засранец, опять стащил объедки со стола. — Надеюсь, тебе не поплохеет, дурень ты пушист… — Юра вздрогнул, не договорив. На миг ему показалось, что из-за оконного стекла в кухню заглядывает та самая тётка. Но откуда бы он взялась, ведь их квартира на четвёртом этаже? Если только по берёзе влезть додумалась бы. — Да иди ты нахуй! — пробормотал Юра, с облегчением понимая: это тени и разыгравшееся воображение сыграли с ним злую шутку. А настоящая тётка, вдоволь накричавшись за день в толпе про грехи и ад, наверное, дрыхнет себе где-нибудь, и никакая пакость ей не снится… Решительно выбросив из головы эту ерунду, Юра, как был в чём мать родила, полез в холодильник за остатками оливье. Ну её, тётку эту. И дурацкие рассуждения про грехи. Он вообще атеист, так что какая разница? И вообще, это ж надо додуматься — объявить чем-то плохим желание изредка побаловать себя вкусностями. Всего-то раз недели в три или четыре… Или две. Осознав, что именно столько прошло между последним и предпоследним разом, Юра не донёс ложку до рта. И предыдущий промежуток, кажется, был таким же. Может, это уже зависимость? Юра мрачно посмотрел на оливье, задумался, когда они с Юри последний раз выбирались куда-то, и сразу вспомнить не смог. Да, у них уходило много сил на тренировки и потому в редкие выходные тёплый чай и один на двоих тёплый плед казались особенно притягательными. Но… "Всякий раз, когда разговор заходит о каких-то других вариантах, Юри делает умильную рожицу и выпрашивает у меня вкусности. А я не могу устоять. И убеждаю себя, что всё хорошо, правильно и как надо. Но, кажется, мы сами заковываем себя в цепи. Ещё немного — и наши отношения сведутся только к еде, сексу и совместному сну. Будем как умилительно-глупые зверюшки в клетке. Пушистые, безмозглые и бессмысленные. Только хозяина недостаёт. Так нельзя. Я так не хочу. Надо в следующий выходной выбраться куда-нибудь. В кино, в театр, на концерт какой-нибудь или… да хоть куда! Мало ли в Питере интересного? А если… если у Юри вправду зависимость? И в промежутках он держится, потому что знает: очередной вкусный ужин у нас обязательно будет? Ладно, где наша не пропадала! А добрые люди психиатры и не такие завихрения лечат. Справимся, если что". Размышляя об этом, Юра незаметно для себя доскрёб со дна миски оливье. Пожал плечами — не пропадать же добру, раз оно уже есть? Отправил миску в раковину, а сам пошёл в комнату, к Юри под тёплый бок. Утром они поговорят. Непременно. А пока стоит поспать и надеяться, что в этот раз сон будет спокойным.