Коньки и пирожки

Проклятые они, что ли… Николай устало потёр лоб и слепо уставился в окно дачного дома. За пыльным стеклом шумела буйная зелень — совсем такая же, как в весну, когда умерла Аглая. "Это я во всём виноват. Из-за неё я расплачиваюсь теперь. И Юрка тоже. Господи, ну он-то за что?!" Николай тогда был совсем юным. Выпускной класс, поздняя весна. Настенька… Они знали друг дружку с первого класса, встречались с седьмого, и все вокруг были уверены — поженятся. Они и сами не сомневались. Не беспокоились ни о чём, даже если и следовало. Что ж, молодость часто идёт рука об руку с беспечностью. Незадолго до выпускного Настя, краснея, шепнула: — Жениться нам сейчас надо, Коленька… Ребенок у нас будет. Что ж, жениться — так жениться. Николай радовался и о трудностях вовсе не думал. И уж подавно не собирался бегать от венца: и Настю любил, и воспитан был не так. А через пару дней в гости вдруг заглянула Аглая. Николай с ней почти не общался, даром что в одном классе учились, и знал немного. Тихая она была, точно тень, говорила редко и мало, всегда в сторонке держалась. Не красавица, не отличница — обычная серая мышка, такую в толпе едва ли заметишь, а увидишь — и не вспомнишь потом. Она и теперь не торопилась открывать рот, только сжимала в узких ладонях кружку с чаем, и смотрела, смотрела… Глаза у Аглаи оказались прозрачно-серые, как родниковая вода. Красивые… были бы, не стынь в них такая печаль. — Люблю я тебя, Колька, — выдохнула она наконец. — Жить не могу. — А я Настеньку люблю. И ребёнок у нас будет скоро. Зря ты пришла. — Ведьмины цветы меня убивают, — чуждое слово "ханахаки" тогда ещё не вросло в русскую речь, и в ходу было совсем другое название. — А твоя любовь спасти может. Пожалел бы… — Аглая закашлялась, прикрывая рот рукой. По костлявым пальцам потекла кровь, и Николай вздрогнул. — Но ведь… не умирают же от этого? — Не знаю, — Аглая кое-как утёрла платком губы, отдышалась и слова заглянула в глаза. Долго-долго смотрела, Николаю чуть дурно не сделалось от этого взгляда. А она словно разглядела что-то, поднялась наконец и выдохнула: — Пойду я… Времена тогда были не те, что сейчас. Про интернет даже фантасты не писали, да и книг в деревенской библиотеке было не сказать чтоб навалом. И потому про болезнь, зовущуюся ведьмиными цветами, не всякий слышал, а кому доводилось — не все верили, что она вправду есть. И потом, спустя годы, Николай часто думал: как бы он поступил, если бы точно знал, что спасение от них только одно? А тогда — проводил Аглаю до калитки и какое-то время смотрел вслед. Она шла медленно, но не оборачивалась. Вот остановилась, подняла руки к лицу… Не то плакала, не то снова кашляла. Острые плечики мелко вздрагивали под выгоревшим ситцем пёстрого платья. Николай отвернулся и закрыл калитку, успокаивая себя тем, что не всякая любовь бывает взаимной. На выпускной Аглая не пришла. Зато явилась её мать — с криками, руганью, ухватила за ворот: — Что ж ты, стервец, девоньку мою с ума свёл и в ус не дуешь! Третий день не встаёт из-за тебя! Высвободился Николай не без труда. Хотел вовсе уйти, но вмешалась классная: — Сходи, Коля, проведай девочку. И он пошёл. Маленькая скудно обставленная комната намертво въелась в память. До сих пор не нужно было усилий, хватало просто закрыть глаза — и перед мысленным взором возникало окно, распахнутое в густую тьму майской ночи, тусклая лампочка без абажура и узкая кушетка, на которой скорчилась Аглая, заходящаяся в почти непрерывном кашле. — Ну чего ты пришёл? Ты же… — не договорила, вновь сжалась, трясясь, а из раскрытого рта на грязный пол падали и падали окровавленные цветы. — Незабудки, — едва слышно прошелестела Аглая. — И ты не забудешь… В голове звенело от осознания, что ведьмины цветы — правда. Что от них умирают. И вдруг зазвенело сильнее, так, что голова едва не взорвалась, рот наполнился кровью и в уши вонзился крик: — Сука! Тварь! Сестру мою!... Младшего брата Аглаи с трудом оттащили. Николай даже не помнил, кто, а сам не пытался сопротивляться. Её застывшие глаза и торчащие изо рта незабудки до сих пор снились ему в кошмарах. Нет хуже дурной славы в глухой деревеньке! Даже Настя, любимая и любящая, спросила: — Ты разве не знал? А уж другие со зла такое болтали… Это Настя всё же поверила, не отвернулась, замуж пошла, руку его во сне не отпускала и вместе с ним зубы стискивала, делая вид, что не слышит ядовитых шепотков за спиной. Да только дорого ей всё это обошлось. Месяца не прошло с похорон Аглаи, как у Насти выкидыш случился. Николай успокаивал её как мог, а у самого в груди будто нечисть какая прогрызла чёрную дыру, в которую провалились все чувства, кроме глухой боли. "Уезжать надо, — стучалось в виски. — Здесь нам житья не будет". И они уехали. Поступили в институт, учились, Николай подрабатывал. В маленькой комнатке в общежитии дышалось свободнее, чем в родном доме, куда совсем не тянуло возвращаться. Оттуда только мать письма слала, да и то нечасто. Николай вчитывался в скупые строки и понимал, что дома его с молодой женой никто не ждёт. Впрочем, кто знает, куда их после учёбы забросит распределение? Может, вовсе на другой конец страны. "Вот бы в Москве остаться…" Николай не помнил, когда эта мысль легонько стукнула в висок. Да только закрепилась и зудела назойливой мухой. Но в столице и вправду было светлее, здесь их не знали, здесь никто не торопился припоминать недавнее прошлое, и Настя, осунувшаяся и загоревавшая после выкидыша, вновь ожила, начала улыбаться. Сам Николай, замкнувшийся в себе после смерти Аглаи, вспомнил, что был же когда-то душой компании и умел нравиться. Даром, что ли, Настя, первая красавица их деревни, ни на кого другого никогда не глядела? Теперь, если Николаю говорили, что при Союзе-де всё было по-честному, а сейчас только по блату и за взятки, он лишь усмехался про себя. Потому что люди во все времена были людьми. И просто учиться на отлично, конечно, не хватало для того, чтобы не оказаться потом где-нибудь в глуши. А вот если вдобавок дружить с кем надо, могло и повезти. Наверное, в том, что Николай с Настей в конце концов заполучили свой счастливый билет, оказалось больше везения, чем их собственных стараний. Впрочем, какая разница? Жизнь складывалась хорошо, и лишь одно её омрачало: детей у них до сих пор не было. И все врачи, к кому удавалось попасть хоть так, хоть по знакомству, лишь руками разводили, не находя этому причин. Годам к тридцати, когда у всех ровесников дети давно уже подрастали — у кого один, у кого и больше, — Николай всё чаще думал: может, не судьба? И не хотел, а вспоминал Аглаю. В голову лезло: может, из-за неё? Жизнь на жизнь? И лишь когда Настя всё же забеременела на тридцать первом году, он вздохнул с облегчением. Это потом время и наука докажут, что и в тридцать лет рожать не поздно, и в сорок. А тогда врачи пугали возможными осложнениями и даже позволяли себе упрекать, что долго собирались. Но Настя только смеялась и отказывалась слушать. Она расцвела и будто помолодела в одночасье на десять лет, а Николай готов был сдувать с неё пылинки и носить на руках. И вот наконец на свет появилась маленькая девочка. Надя. Их надежда на то, что старость не будет одинокой. Любимая, балованная, единственная… Знакомые усмехались и говорили: испортите вы её так, обращались бы строже. Но стоило ли их слушать, если Надя росла доброй и умной? Время летело быстро. Казалось, ещё вчера их Надя только делала первые шаги — и вот уже школьный выпускной. Красавица, отличница с золотой медалью, собралась идти по стопам матери и поступать на врача. Жаль, подружек у неё совсем не было ни раньше, ни теперь, а парни если глядели — Надя словно не видела. Только и смотрела, что в свои книги. "Ничего, — успокаивали себя Николай с Настей, — успеется. Молодежь сейчас не торопится. Зато дочка от учёбы отвлекаться не будет". Она то ли и вправду не отвлекалась, то ли говорить не хотела. Выучилась, пошла работать — и словно только этим жила. На вопросы родителей лишь сухо отвечала, что нет у неё никого или пару раз: встречалась, но расстались. А однажды явилась домой в слезах. Оказалось, был у неё кавалер, да только он, как говорится, поматросил и бросил. — Вот же… — Надя всхлипнула, стянула с носа очки в тяжелой оправе, утирая глаза. — А впрочем, пусть катится! Жаль только, ребенок без отца расти будет. — Что?! — Николай выронил чашку и опустился на колено, собирая осколки. Отчего-то думалось: Настя как на зло на ночном дежурстве, а он такие разговоры никогда вести не умел. — Надя… — Ну что Надя, папа! Что — Надя? Наде двадцать семь скоро! И я хочу этого ребенка. — Ничего, найдёшь себе другого парня, — попытался утешить её Николай. И получил в ответ: — Не хочу я другого, папа. Одна морока со всеми этими дружбами и любовями. Мне только книги никогда не врали, не обзывали заучкой за спиной и не клялись в любви, чтобы в тот же вечер тискать какую-нибудь фифу в мини-юбке. Хватит! Пусть у моего ребёнка не будет отца, зато будет самый лучший на свете дедушка, правда? Николай мог бы поспорить, но знал, какая у него упрямая дочь, и понимал, что толку не будет. А про себя всё равно думал: уж лучше бы появился в её жизни какой-нибудь хороший парень. Любящий и надёжный, которого не оттолкнёт, что у любимой женщины рёбенок от другого. А Надя от сказанного отступаться не собиралась. Сперва дома сидела с маленьким Юрочкой, потом вновь работать пошла, едва тому год исполнился. И не потому что так уж торопилась вернуться на своё место в клинике — Николая уволили, а найти в его возрасте другую работу было непросто. Он пытался, конечно, но не преуспел. Пришлось смириться с перспективой сидеть на шее у жены и дочери. Тем более, надо же было кому-то за Юркой присматривать… А он тем ещё подарком оказался. Вроде с виду мальчик-ангелочек, кто ни посмотрит — все любуются и умиляются. Зато капризный и вредный. Три садика сменил, нигде не нравилось, каждое утро истерики закатывал: не пойду! Хочу дома с дедой! Но взрослые не соглашались и считали, что ребёнку нужно общение со сверстниками. И вместо садиков начались разные спортивные секции и развивающие кружки. Когда Юрочке неожиданно пришлось по нраву фигурное катание, взрослые только переглянулись, вздохнули и решили: пусть занимается. Дороговато, конечно, зато на каток Юрочка бежит-торопится и вроде с другими ребятами общаться начал… За этой суетой Николай упустил, что Надя всё чаще говорит про некоего Вадима и всё теплее улыбается при этом. Оказалось, появился у них в клинике студент-практикант. Красивый, увлечённый медициной и пока что одинокий. Правда, усмехалась Надя, вряд ли надолго — на него все незамужние женщины охотничью стойку делали. Да и некоторые замужние поглядывали с интересом. Сперва Николай радовался, что дочке кто-то понравился — может, устроит наконец семейную жизнь. Настя головой качала, считая, что разница в возрасте у них великовата, и куда годится, если муж младше жены… Надя только отмахивалась и говорила, что не желает соревноваться с другими за сердце молоденького красавчика. Пусть охотятся без неё. А потом однажды вернулась с работы на подгибающихся ногах, свалилась в прихожей, надрывно кашляя. Николай вышел из комнаты — и сел, где стоял, увидев на ладони дочери мокрый от крови маковый цветок. Насте вовсе стало плохо с сердцем, и пришлось срочно вызывать скорую. Но наконец та уехала, Настя почувствовала себя немного лучше и уснула, а Николай пошёл на кухню, где Надя пила чай, не торопясь ложиться. — Вадим, да? — Вадим, папа. — Поговорила бы с ним, — предложил Николай. И с тоской подумал, что Аглая тоже когда-то пришла и поговорила. А толку? — Да зачем? Он уже нашёл, с кем романы крутить. Думаешь, у нас там мало таких, чтоб и моложе, и красивей? Но Николай с подобным мириться не хотел и решил поговорить с Вадимом сам. Пришёл к дочери на работу, разыскал его, взял под локоток и отвёл на служебную лестницу. Выложил всё. Вадим курил, нервно теребил рукава белого халата и не поднимал взгляд. Долго молчал, кусал губы… Наконец ответил: — Я ничего не обещаю, но попробую. Может, правда, стерпится — слюбится? Побуду с ней… Даже переехал к ним в дом, но лучше Наде не становилось. Она кашляла, чахла, ушла с работы, потому что сил с каждым днём оставалось всё меньше. И пусть Вадим был рядом, пусть обнимал и шептал на ушко ласковые слова, но то и дело падали на пол проклятые маки. Юрка ходил, как пришибленный, жался к матери — и той вроде ненадолго становилось лучше. Но и материнская любовь, какую бы силу ей не приписывали, не спасала. Наверное, ничто не спасло бы Надю, как когда-то Аглаю. Очередное утро началось с крика. С истошного плача маленького Юры, который отчаянно звал маму, тормошил, толкал, сжимал в ладошках мокрые от крови бесчисленные маки, усыпавшие и постель, и пол, и, казалось, весь белый свет. Остальное Николай помнил плохо. Он что-то делал, куда-то звонил, забирал какие-то документы… Метался между моргом, больницей — Настя опять слегла с сердцем — и бесчисленными дурацкими инстанциями, своим существованием прозрачно намекавшими, что человек без бумажки — букашка. Вадим некоторое время крутился рядом, помогал, но после похорон собрал вещи и тихо исчез. Настя вышла из больницы, Юрка по-прежнему ходил на фигурное катание, и случайному человеку могло показаться, что потеря Нади не так уж страшна. Но Николай чувствовал: их дом опустел. Даже Юрочка, обычно шумный, притих и разговаривал шёпотом, хотя дети иначе воспринимают смерть, порой вовсе не понимая, что это такое и почему взрослые то и дело плачут. А потом вовсе оказалось, что Юра не помнит ни окровавленных маков, ни того, как, исходя криком, тормошил умершую мать. Словно кто-то милосердно стёр из детского разума страшный эпизод, как мел со школьной доски. — Настенька… — Что? — Давай не будем ему рассказывать. Хотя бы до тех пор, пока не подрастёт. — Давай. Николаю то и дело снились кошмары, порой он не понимал, кого видит в очередном сне, полном крови и цветов, Аглаю или Надю. В голову снова лезло: это — расплата. И было страшно, что неумолимая судьба не остановится, отберёт всё и всех, оставит его одного в опустевшем доме. Он научился просыпаться без крика, чтобы не тревожить ни Настю, ни Юру. Открывал глаза после кошмаров и подолгу лежал в темноте, иногда вставал на кухню попить воды и всякий раз при этом старался не смотреть в угол возле балконной двери. Слишком уж настойчиво ему чудился там притаившийся за занавеской костлявый силуэт в выцветшем ситцевом платье. Николай даже в церковь сходил как-то раз, поставил свечку за упокой Аглаи. Хотя всю жизнь считал себя атеистом. И знать не знал, была ли Аглае от этого какая-то польза. Но сам успокоения не нашёл. Настя, должно быть, тоже скрывала, что ей несладко. Улыбалась и лишь изредка позволяла себе пожаловаться, что сердце колет. Пила таблетки и отмахивалась от предложения лечь в больницу — вот ещё ерунда! А спустя почти год со дня похорон ушла утром на работу, а в обед позвонил коллега: сердце не выдержало, умерла на месте. Хоронить любимую женщину, так долго шедшую с ним рука об руку, неожиданно оказалось тяжелее, чем дочь. Впору было самому лечь в могилу — и пусть обоих землёй засыпают… Но Юрку не на кого было оставить. Признаться, Николай не взялся бы сказать, что делал бы, не будь Юрки на свете. Может, вправду лёг бы и умер. Но тот всхлипывал, жался, и надо было утереть ему слёзы, побаловать чем-нибудь вкусным, не забыть проверить вечером уроки и снова отвести на каток… С катанием, к слову, начались проблемы. Николай долго молчал, не зная, как сказать внуку, что денег на занятия больше не будет. Последний оплаченный месяц неумолимо истекал, а Юрка, ни о чём не подозревая, радостно бежал на каток. И слова опять не находились. "Сегодня вечером расскажу. Всё равно деваться уже некуда", — с тоской думал Николай, сидя на трибуне и наблюдая за тренировкой Юрки. И вдруг на плечо тяжело опустилась рука. — Это вы Николай Плисецкий? — Да. А вы кто будете? — Яков Фельцман. Знакомое имя. Николай не раз слышал, как прочие родители мечтали пропихнуть к нему своих деток. Вот только Фельцман абы кого не брал. А сейчас подошёл к Николаю и заговорил, глядя на лёд, где тренировались детишки: — Внук у вас талантливый. Может очень многого достичь. И упорный. Екатерина Сергеевна говорит, он старается изо всех сил. Из тех, кто если падает, то поднимается, а не сопли на кулак мотает. — Знаю. Только, боюсь, с дальнейшими занятиями всё равно придётся завязать. Деньги кончились. — Деньги найти можно. Я, — усмехнулся Фельцман, — давно уже научился финансы из чинуш выбивать. А такие, как Юра, в фигурном катании не каждый год появляются. Конечно, ещё бабка надвое сказала, дорастёт он до взрослых соревнований или поломается по дороге, но попробовать стоит. Если вы готовы отпустить внука со мной в Питер. И сможете объяснить ему, что должен слушаться и стараться изо всех сил. — Юра лёд любит, — Николай посмотрел на него, такого маленького, хрупкого — и так ловко взлетевшего в прыжке. — Я сделаю всё, что смогу. Вот так он и остался в пустой квартире совсем один. С Юркой созванивался, конечно. Каждый день по вечерам, расспрашивал обо всём, сам что-то рассказывал, но этого не хватало. То и дело натыкался взглядом на фотографию Настеньки или Надины очки на книжной полке — и на душе делалось совсем тоскливо и пусто. Думал, может, жильцов в комнату поселить. И пусть себе шуршат, слушают музыку, смеются, тайком проводят к себе любимых, чтобы целоваться наедине… Но это же надо заморачиваться с ремонтом и — самое страшное — убирать с глаз долой памятные вещицы. Чью комнату отдавать на постой чужим, их с Настенькой или Надину? Ничью. Так и жил один. Устроился подрабатывать сторожем сутки через трое, летом ездил на дачу, единственного внука видел так редко, что хоть плачь. Но упрямо держался — не те ещё годы, чтобы ложиться и помирать, сперва надо посмотреть, как Юрка возьмёт первое взрослое золото, и ещё чуть-чуть, дождаться, пока совсем повзрослеет. Время — оно быстрое. Это сегодня Юрка — дитё малое, а завтра уже вымахает выше него, приедет в очередной раз и скажет, что собрался жениться. Красивый растёт. Станет старше — отбоя от девок не будет… И сердце похолодело. А вдруг и ему предстоит так или иначе столкнуться с проклятыми ведьмиными цветами? Но Юрка жил, ни о чём не подозревая, катался и побеждал, звонил исправно, а как дорос до юниоров, умудрялся помогать деньгами: с шоу, с призовых… Наверное, это было хорошо, но Николай думал: лучше бы виделись чаще. И сам старался то в Питер приехать, то попасть на соревнования, если те проходили в Москве. Угощать Юрку пирожками, хвалить за успехи, улыбаться… и ни словом, ни делом не намекать, что у него, кажется, крыша держится на честном слове. Лучше уж ко врачу сходить. До этой мысли, правда, Николай дошёл не сразу. Боялся, что упекут в дурдом — и с кем тогда Юрка останется? Он же несовершеннолетний. Но потом кошмары замучали совсем, и Николай понял, что просто не выдержит до совершеннолетия внука. Дошёл до психиатра, рассказал всё, что тревожило, тот покивал, посочувствовал, выписал таблетки… В их действенность Николай не слишком верил, но после курса вправду полегчало и кошмары почти перестали сниться. Он пытался забыться в повседневных делах, но выходило не очень. То мысли паскудные в голове крутились, то взгляд падал на очередную памятную вещицу, которых — полная квартира, и в груди стыло. А пожаловаться было некому. Не Юрке же? Николай привык считать его маленьким и не замечал, как летит время. А потом в очередной раз приехал к "маленькому" в гости и застал его в обнимку с другим парнем. Возмутился и уже хотел обругать на чём свет стоит… Но тут Юрка закашлялся, и на его ладонь упала перепачканная кровью ромашка. Николай закрыл рот. Обнял, прижал к себе и долго не отпускал. Наконец спросил притихшего Юру: — Ты из-за него, что ли? — и кивнул на смущённо молчащего в сторонке азиата. — Да, деда. Он сказал, что меня не бросит. — Ну ладно. А что ещё он мог ответить? Может, и думал, что Юрка однажды, как все, женится и заведёт детишек… Но сейчас, когда он то и дело кашлял ромашками, украдкой вытирая рот, думалось: да не всё равно? Тащи в дом хоть парня, хоть цыганку с табором родни, гермафродита, инопланетянина, чёрта в ступе… Только живи, маленький. Потом, правда, в голову всё равно лезло, что неправильно это и нормальные люди так не живут. Николай думал, думал, а как понял, что реже звонит Юрке, и тот всякий раз отвечает так осторожно, словно не с родным дедом общается, а по минному полю идёт, то понял: никуда это не годится. Позвал на дачу и прямо сказал, чтоб приезжал не один, а со своим Юри. Сперва Юрка замялся, но всё же пообещал, что непременно будет. И вот теперь Николай ждал, пока явится. Пирожков к приезду напёк. И думал: а что если Юрка один приедет? Поймал себя на том, что не нравится ему эта мысль, и усмехнулся. "Да не буду, не буду японца твоего стращать. Не бойся, маленький". Скрипнула калитка, и Николай вышел встречать. Невольно улыбнулся, глядя на слегка настороженного Юрку. Юри Кацуки шёл следом, держась чуть позади, и явно робел, а на чёрных волосах ярко выделялся венок из ромашек. Символично вышло. Напомнить лишний раз хотели, что ли? Или это у них что-то своё, только друг другу понятное? — Как ты? — Хорошо, деда, — Юрка улыбнулся и первым полез обниматься. — С чемпионата мира уже не кашляю. Ну, я говорил. Ты же помнишь? — Забыл, — хмыкнул Николай. — Чего хочешь, я старый уже. А сам вдруг почувствовал себя так, словно ледяная рука, сжимавшая сердце, наконец отпустила. Теперь-то уж всё, никаких ведьминых цветов. Глянул через Юркино плечо на неловко мнущегося рядом Юри и улыбнулся. — Ну что, молодёжь, пойдёмте в дом? И, Юр, переведи своему бойфренду, что я не кусаюсь и его не съем. — Деда! — ахнул тот восторженно, всё понимая по одной лишь интонации. — Что — деда? Ну что — деда? Пошли уже, говорю.