апрель, 2028 год
12 июля 2018 г., 20:49
апрель, 2028 год, Боулдер, Восточное Колорадо.
Ньютон торопливо содрал зубами крышку с бутылочки перекиси водорода и, шипя от боли, опрокинул её на разодранное предплечье. Не лучший вариант, конечно, но других антисептиков под рукой всё равно нет. Бормоча скороговоркой монотонное «блядь-блядь-блядь», Гайзлер здоровой рукой попытался стащить с себя порванную куртку. Однажды, ещё во времена студенчества, ему на глаза попалась статья о том, что ругань вроде как должна повышать болевой порог. Но в его случае это, видимо, нихуя не работало. Одно очко в пользу Германна. Общий счёт 35:16. И почему этот зануда постоянно оказывается прав? Кое-как расправившись с курткой, Гайзлер устало опустился на край письменного стола, попутно сметя с него несколько карандашей. Рассеянно водя языком по расцарапанным пластиком дёснам, он пытался вспомнить, где у них тут лежит аптечка (и даже почти пожалел, что не слушал Готтлиба, когда тот упоминал об этом), прикидывал, не понадобится ли зашивать рану и, если да, то кто это будет делать. Не Германна же просить, в самом деле… У этого рафинированного невротика, кажись, гемофобия, ну или что-то из той же серии. Во всяком случае, перекашивает его при виде крови каждый раз знатно. Может, Мако подсобит? Она девочка способная, и не такое видела… А самое паршивое, что наверняка останется шрам, который испортит татуировки, а его тату-мастера инфицировали и сожрали вот уж лет десять как. Хорошая была девушка, кстати. Весёлая. Любила поболтать и китайскую лапшу… Где ж её теперь достанешь, лапшу эту? Мысль привычно перескакивала с одного на другое, и Ньют позволял ей это делать, потому что последнее, что ему сейчас хотелось — это зациклиться на собственной боли. Биолог задумчиво поддел носком ботинка один из упавших карандашей, и тот покатился куда-то на другую половину лаборатории. «То-то Германн взбесится», — мстительно подумал про себя Ньют. Повёрнутого на личном пространстве математика могла вывести из себя буквально любая мелочь, чем Гайзлер и пользовался обычно без малейшего зазрения совести. Кстати, о Германне. В коридоре отчётливо послышался стремительно нарастающий и до зубного скрежета знакомый Гайзлеру дробный перестук трости. Как там говорят русские? «Помяни чёрта?» Запыхавшийся (бежал он сюда, что ли?) и явно раздражённый математик возник в дверях лаборатории несколькими мгновениями позже. Ньют пробормотал под нос ещё парочку крепких выражений: доктор Германн Готтлиб и его удивительная способность являться в самый неподходящий момент, чтобы прочитать ему лекцию о соблюдении техники безопасности… Знаем, плавали. — Ты! — с порога начал Готтлиб, обвиняюще ткнув в сторону коллеги концом трости. — Проклятье, где тебя носило целый день?! Ньютон демонстративно закатил глаза, две следующие мысли пронеслись в его голове почти одновременно. Первая: «боже, у него даже манера ругаться, как у моего деда». Вторая: «вечно грассирует «р» и акцентирует «т», когда бесится». А между ними Ньют лениво пытался сообразить, что можно использовать в качестве бинта. Германн сердито сопел за его спиной, явно собираясь в повторную атаку. — Мне снова пришлось выгораживать тебя перед маршалом Пентекостом, это уже ни в какие ворота не лезет! Твоя безответ… — скрипучий голос Готтлиба как-то резко оборвался на середине предложения. Ньютон, оторвавшись от разглядывания пострадавшей конечности, с готовностью поднял голову, намереваясь огрызнуться. — Ну чего те… — недовольно начал он, но осёкся тоже. Потому что взгляд Германна, направленный на разодранный рукав его рубашки был полон такого откровенного ужаса, с каким смотрят, наверное, на здоровенную фуру, летящую по встречной полосе прямо в твоё лобовое стекло. Ньюту понадобилась секунда, чтобы понять, в чём дело и, вскочив с места, начать беспорядочно искать что-то под завалами хлама на своём столе, то и дело оборачиваясь через плечо на Готтлиба, который беззвучно открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба. Лицо математика в это мгновение казалось белее мела, которым он обычно писал на доске. Случайно задев локтём бутылочку с остатками перекиси, Ньют опрокинул её на бумаги, но, кажется, даже не заметил этого. — Это не то, что ты думаешь! — «Господи, эта фраза действительно звучит отвратительно тупо, когда произносишь её вслух». — Я просто зацепился за ржавую железку, когда пытался пролезть через забор. — «Блядская колючая проволока, блядские военные, блядские заражённые, блядская жизнь». — Это не укус, Германн. Твою мать, да где же… слышишь, Германн? Это не укус! Наконец, с явным облегчением, Ньют выудил из-под горы макулатуры обмотанный синей изолентой сканер, направил его себе за ухо, затем, дождавшись сигнала, продемонстрировал экран застывшему на пороге соляным столбом Готтлибу. — Видишь? — воскликнул биолог, искренне надеясь, что его голос не сорвётся от волнения на фальцет. — Я чист! Хочешь, проверь сам. Клянусь, я не опасен! Я бы никогда… Ну чего ты, Германн? Германн? Он подскочил к математику, придерживая того за локоть, когда на негнущихся ногах Готтлиб попытался дойти до стула и едва не упал на него. — Блять, Германн, ты чего? Сердце? Принести твои таблетки? Германн! Скажи что-нибудь, Германн, чёрт, чёрт… Готтлиб лишь слабо качнул головой и, поставив локти на колени, закрыл лицо руками. С минуту Ньютон прислушивался к его неровному дыханию, судорожно пытаясь воскресить в памяти курсы оказания первой медицинской помощи. Это шок? Или инфаркт? Какие симптомы у инфаркта? Кажется, его должно тошнить. Его тошнит? Вроде не похоже… — Германн? — немного подумав, Ньютон опустился перед стулом на корточки и очень осторожно отнял руки Германна от лица. Тот неотрывно смотрел в одну точку куда-то за левое плечо Ньюта. — Посмотри на меня, — мягко попросил биолог, стараясь говорить как можно спокойнее. — Пожалуйста. Всё хорошо. Я бы никогда не вернулся сюда, если бы заразился, никогда не подвергнул бы наших опас… — Halt die Klappe! — неожиданно зло оборвал его Готтлиб, наконец, переводя на биолога полный ярости взгляд. — Замолчи сейчас же. Ты мог погибнуть! Ты каждый раз рискуешь жизнью, выходя наружу! Суёшься туда в одиночку! И всё ради чего?! Ради своей идиотской прихоти, этой несуществующей вакцины, в возможность создания которой кроме тебя уже никто не верит! Ты… Тут Готтлиб подавился воздухом и зашёлся в приступе кашля, который вскоре перешёл в нервную дрожь. «Всё-таки шок», — отстранённо подумал Ньютон, прижимаясь небритой щекой к чужой скуле. Математик вздрогнул, но не сделал попытки отстраниться, лишь замер, напряжённый, натянутый, словно струна. Собственная боль незаметно отошла на второй план, на первом же было чёткое осознание: у Германна — невыносимо ледяные пальцы и такие же холодные, отливающие мертвенно-бледной синевой, губы. — Прости, — сказал Гайзлер тихо, почти неслышно. — Ты же знаешь, что я не могу. Что я должен, просто обязан найти вакцину от этой дряни. Что я… мы должны спасти мир, Германн. Кто, если не мы? Мне плевать, что никто из наших не верит. Но ты… ты же веришь? Не в вакцину, Германн, в меня. Веришь? Пожалуйста, Германн… просто поверь в меня. — Ты умрёшь, — хрипло выдохнул Германн где-то в районе его уха и, к удивлению Ньюта, в его голосе больше не было яростного напора, он звучал растерянно и как-то беспомощно. — Ты же умрёшь, Ньютон. — Все мы умрём, — совершенно спокойно произнёс тот, отстраняясь. Глаза Готтлиба напротив — тёмные, почти чёрные, словно зимнее небо над родным Берлином, словно земля на могиле дяди Илая. Глаза Германна — todesahnung, предчувствие, предвосхищение его смерти и, пожалуй, самое прекрасное, что Ньютон видел за последние пятнадцать лет. — Но лишь нам выбирать, как именно. И лично я совершенно точно собираюсь умереть как рок-звезда, а не от какого-то там грёбанного мутировшего грибка. А ты, Герм? Готтлиб молчал несколько долгих, невыносимо долгих мгновений, во время которых Ньют слышал лишь слабое гудение люминесцентных ламп где-то над головой да оглушающе-громкий стук собственного сердца, затем вздохнул: — Meine Güte, — и добавил что-то ещё, но Гайзлер не смог разобрать почти ничего, кроме слова «идиот», потому что у Германна прорезалось вдруг это его непривычно-мягкое, южное произношение, и потому что его, Ньюта, немецкий всё-таки был ужасно плох. — Твоя рана… — Германн недовольно поджал губы, — её надо обработать. Потому что, как я надеюсь, умирать от заражения крови ты тоже не собираешься. Аптечка на моей половине, слева, в третьем ящике снизу. В ответ Ньютон улыбнулся ему усталой, но светлой улыбкой, и, перед тем как подняться на ноги, крепко сжал чужие ладони в своих.
