Лишь для него

— «Welcome to the madness»? Снова? — Отабек в недоумении спрашивает, думая, что ему послышалось. — Ну... Лилия разрешила самому выбрать показательное, и пусть обычно их не повторяют спустя несколько лет... Хотя Витеньке показалось это гениальной идеей — устроить концерт со старыми выигрышными прокатами, — он не может удержаться от колкости. — Вроде деньги пойдут на благотворительность... В общем, я обещал Якову, что эта версия будет ещё зажигательнее. Отабек улыбается. — Я поколдую с музыкой. — Бека, ты лучший! — кричит радостно в трубку и добавляет: — Не забудь про перчатки. Отабек вспоминает... ...как охватило безумие, как его оглушило от того, насколько Юра тогда был дерзким, развязным и желанным до дрожи. А ведь они были знакомы всего ничего, их-то и приятелями можно было с натяжкой назвать. Но в неполные шестнадцать у Юры был горящий взгляд, ненормальное рвение и стремление всем доказать: он круче, техничнее и сексуальнее. Отчаянный мальчик, запавший Отабеку в душу моментально, и так трудно после выступления не показывать, как сильно хочет, как подыхает от желания, жгутом скручивающего всё внутри. Пацан с глазами воина, сильный и смелый Юра, который никогда не стал бы его. И всё же жизнь полна сюрпризов. В двадцать у Юры — куча медалей, для которых скоро уже не найдётся места на стене, ни следа подростковой наивности и всё такой же пронзительный взгляд зелёных глаз. А ещё незаметная для остальных усталость, что невольно давит на плечи и оседает на кончиках светлых волос. В двадцать у Юры — определённый опыт за плечами и уверенность в своих силах, сочетающаяся с решимостью ледяного тигра, всё того же пацана, сражающего наповал искрящимся взглядом. Тем самым, перед которым Отабек не устоял. У него просто не было шанса. — Эй, ты тут? — растерянно спрашивает Юра, и Отабек вздрагивает. — Вспомнил, как впервые увидел тебя. Отвечает честно, потому что при всём желании не смог бы соврать: Юра с самого начала настроился с ним на одну волну и улавливал малейшие перемены в его настроении. А за те годы, что они вместе, и вовсе стал понимать его порой лучше него самого. — Ты ещё не настолько стар, чтобы предаваться воспоминаниям, — он ворчит, но Отабек улавливает теплоту в его тоне. — Бек, слышишь, мы их порвем. — С тобой, Плисецкий, не бывает иначе.

***

Юра катается и впрямь в разы острее. Отабек слышит, как ревет зал, как он взрывается аплодисментами на особенно сложных элементах. В новой обработке его прокат ещё горячее. Он сглатывает. И сердце падает под лёд, когда он отшвыривает очки и подъезжает к нему. Ему не шестнадцать. У него в глазах — чётко обозначенное возбуждение. И Отабека кроет, у него крыша едет так стремительно, что он задерживает касание и языком скользит по пальцам. Слышит рваный вздох Юры и ухмыляется довольно. Юра молнией летает по катку, вздымая искры, режет лёд и цепко держит внимание каждого в этом зале. Быть может, Отабек не объективен, но это его лучший прокат.

***

— Бека, ты видел? Получилось, всё получилось! Ему совершенно точно уже не шестнадцать, а он по-прежнему задыхается от восторга, размахивает руками и захлебывается эйфорией. — Ты восхитителен, — с его лица не сходит тёплая улыбка, которую тут же похищают голодным поцелуем. От Юры идёт жар, и нечем дышать, когда он, взбудораженный, жмется ближе и ерошит волосы. Тянет, пуская мурашки под ребра. Щекотно и так неимоверно хорошо. — Хочу тебя, — шепчет лихорадочно, смотрит подернутым дымкой взглядом. — Так хочу... — Не здесь же... Всё будет. Юра отстраняется и кивает. Берёт за руку и смотрит, как в их первую встречу. Ему уже давно не шестнадцать, но глаза всё так же ведут за собой. Не отпускают. Отабек надеется, что уже не отпустят.