Лишь для него

— Бек… Гнёшься, будто пластилиновый, в моих руках, и всё, о чём могу думать, — какого чёрта так долго. Виктор всё смеялся, знаешь, что я истинный джентльмен, и тебе так повезло. Как бы там ни было, виной всему не моя порядочность, а проклятое время. Сперва полгода, которые понадобились мне, чтобы понять — мы никогда не сможем быть друзьями. Затем тренировки, что вечно вразнобой, болезнь твоего дедушки, подкравшаяся в самый разгар подготовки к чемпионату мира, а после долгие месяцы порознь, когда не выходило вырваться хотя бы на неделю. — Блядские два с лишним года, это пиздец. Материшься и шаришь руками под футболкой. Касаешься холодными пальцами живота и груди. Должно быть неприятно, но млею, таю, осознавая, как в замедленной съёмке, — пути обратно не будет. Целую, пропуская сквозь пальцы отросшие мягкие пряди. Мурлычешь. Ну какой же ты тигр, Юр? Самый настоящий кот, что ластится и шипит лишь для проформы, потому что так надо, потому что все этого ждут. Всё пытаюсь разложить в голове, принять, усвоить… Наш поцелуй пропитан отчаяньем. Не тем, после которого наступает конец, умирает надежда, уступая тупому смирению. Это больше напоминает желание, стирающее все связные мысли, срывающее тормоза, предрассудки, условности. Когда всё сводится к твоим судорожным вздохам, едва слышным стонам, от которых благоразумие машет ручкой. — Сними… Просишь шёпотом, который рисуется у меня на подкорке, потому что не помню вообще, слышал ли когда-нибудь в твоём голосе столько мольбы. Тяну за футболку и почему-то перестаю дышать всего на мгновение. Это странно, ведь я не единожды видел тебя без одежды. Когда год назад, сдерживая слёзы, просил прийти в себя и быть сильным ради дедушки, который непременно поправится и расстроится, стоит ему взглянуть на тебя, разбитого и поникшего. Когда едва не пинал в ванную и выкручивал краны на максимум, пытаясь унять вой, раздирающий что-то внутри. А после заставлял себя не пылить и держаться, потому что расклеиваться никак нельзя было, иначе кто бы у тебя остался? Уменьшал напор воды, мыл тебе волосы, мочалкой вёл по спине. Кутал в махровое полотенце и нёс на руках до кровати. Чаем насильно поил, кормил, приговаривая, что сильный, что справишься, что я никуда не уйду. Никогда бы не смог, понимаешь? Когда полгода назад ты настолько вымотался на тренировках, что заснул в душе прямо в спорткомплексе, и мне пришлось вытаскивать тебя оттуда, пока не заметили Лилия и Яков. Везти домой и укладывать спать, потому что ты, придурок, совсем себя не щадишь. Всё это уже было с нами, вот только… не так. — Хочу тебя. Слова даются легко, потому что в зелёных глазах воина, в которых я пропал ещё в Барселоне, вижу не менее яркое, практически разрушительное желание. — Ну и чего же ты ждёшь? Бормочешь куда-то в шею, а у меня — тысячи чёртовых мурашек врассыпную по спине. И внутри копошатся неведомые твари — бабочкам с ними точно не сравниться, нет. Кажется, время ускоряется мигом, словно компенсируя все утраченные возможности, все недосказанности, всё, что мы упустили в силу обстоятельств. Нетерпеливо избавляю тебя от штанов и даю тебе возможность сделать то же самое. — Ты красивый, Бека… В голосе — какой-то трепет и благоговейное восхищение, и от этого в голову ударяет нежность. Ненормально тягучая, плавящая кости нежность, на которую, как я думал, не способен. — Ты вообще видел себя? Затыкаю тебя поцелуем, зная, что начнёшь возражать и упрямиться. Даже если я прав, будешь делать это чисто из принципа. Трёшься, как сумасшедший, всё просишь о чём-то сбивчиво, а у меня отчего-то мерзкий ком в горле. — Так долго, что страшно поверить… Разлетаюсь на куски, когда не смеёшься, а лишь улыбаешься мягко, касаешься пальцами губ. — Я люблю тебя. Произносишь так уверенно, как ни в одном из моих снов, ни в одной из самых безумных фантазий. И вдруг понимаю: не сон и не бред, всё до одури реально, и вдруг становится в разы легче, спокойнее. Подаёшься навстречу, не зажимаешься, выдыхаешь сквозь стиснутые зубы и рычишь, чтобы не смел останавливаться. Меня вдруг начинает трясти от нахлынувших чувств, что и пошевелиться не могу. — Тише, всё хорошо. Успокаиваешь, утихомириваешь бурю, что внутри всё вот-вот сметёт подчистую. Мальчик-вспышка, которому достаточно пары слов, чтобы вернуть меня. Приподнимаешься и опускаешься сам. Снова. Ещё и ещё. Стонешь протяжно, и внутри размыкает что-то, и я отмираю. Переворачиваю на спину, целую острые коленки и толкаюсь. — Охуенно. Наклоняюсь, целую, думая, что невозможно чувствовать так много. Но с тобой не бывает иначе, солдат. Кончаешь, хрипя моё имя, и меня уносит следом. Смывает к чертям с карты мира, выбрасывает за пределы вселенной. И это полёт покруче, чем на катке, когда паришь, но не думаешь, докрутил или нет и не испортил ли вращение. Будто крылья сами знают, как раскрываться, как вспарывать воздух и держать в небесной выси. Отдышавшись, шепчу, зарываясь в макушку: — Люблю тебя, Юрка, так люблю тебя. Улыбаешься так, что и меня накрывает чёртово счастье. Никогда и не с кем не было так, как с тобой. И пусть меня посчитают наивным, уверен, уже ни с кем другим и не будет.