Звезда Саовины

Во дворе Башни староста и пара его помощников сидели на чурбаках и дымили местным самосадом. Было слышно, как Пшемек лениво рассуждает: – У мажьего племени свои причуды. От взять нашего мастера. Пошто извел столько шелка? Разве люди голуби али гуси, чего им делать под облаками? Никакой пользы, одно боренье духа! Вот так сядет в свой шелковый пузырь и фьють! И кто моей внучке лошадь на колесиках сделает, а мне косу оправит? – А я бы продал этот шелк и купил дом в Новиграде о двух этажей, и чтобы ванна медная на ножках! – вступил молодой парень рядом с ним мечтательным голосом. – И на кой тебе ванна, когда баня есть? – Сяду в ней с женой твоей и буду кораблики пускать! – обиделся любитель ванн. Тони подошел к ним, разогнал ладонью ядреную дымовую завесу: – Забирайте воздушный шар. Можете из шелка нарезать простыней или занавесок, продать или законопатить им щели в сараях. Он ваш. – Мастер! – у старосты выпала трубка изо рта. – Не губи! Неужто осерчал на нас непутевых? – Забирайте или спалю к чертовой бабушке! – сил что-то объяснять у Тони не было. Хотелось остаться одному и представить случившееся час назад дурным сном. Сельчане, надо отдать им должное, резво вскочили и принялись споро сворачивать купол «Железного человека», сдувшейся кучей лежащий на кустах смородины, заросших грядках, свежей поленнице и просто на земле. Тони зашел в Башню. На кухонном столе стояли неубранные кружки и кувшин с молоком. Из узких, забранных ромбовидными решетками окон лился свет, падал на связку перьев для стрел и рулоны чертежей возле кушетки, золотил каминную полку, очерчивал аккуратно сложенное одеяло на потертой медвежьей шкуре. Тони достал из шкафа остатки клюквенной настойки и вдумчиво выцедил ее всю прямо из пузатой бутылки. Скорее всего он задремал, потому что, когда поднял голову со скрещенных на столе рук, солнечные лучи окрасились красно-оранжевым, как бывает незадолго до заката. Тони покрутил затекшей шеей, вышел во двор. Где-то в лесу дробно стучал дятел; небо было ясным, если не считать столба дыма над уличной кузней. Он с некоторой опаской прошел под ее крышу: у наковальни стоял Тор и сосредоточенно правил колесный обод. – Ты, вообще-то, должен сейчас вещи собирать, – хмуро сказал Тони. – Может и так, но и ты, друг мой, отбыть не торопишься. – Я размышляю о сущем. Как только закончу, так сразу махну обратно в культурную жизнь, к канализации, цирюльнику и борделям. – Мой брат, когда ему бывало тяжко на сердце, тоже язвил да грубил. Я его редко выслушать пытался, а сейчас много бы отдал, чтобы просто обнять. – Мы с тобой обниматься не будем, – подумав, сказал Тони. – Как-то это глупо. Разрешаю похлопать меня по плечу, по-мужски так, знаешь. Тор усмехнулся, отложил инструменты и притянул Тони в объятие, правда, честно приложив широкую, как лопата, ладонь к его спине. Тони, задушено чертыхаясь, выпутался из рук и вздохнул: – Ты ведь никуда уходить и не собираешься, да? – Отец мне все уши прожужжал: «Сложишь вису, скуешь меч, привезешь девицу и трон твой». А я все думаю: если, чтобы стать королем нужно только это, то чего стоит такая корона? Я уж лучше останусь воином, это мне понятнее: есть враги, есть друзья, есть люди, которых нужно спасти. – А про корону ты как-то умолчал, когда мне в помощники набивался, – пробормотал Тони. – Прости, друг мой Энтони, как-то к слову не пришлось. Тони поверил, потому что Тор был именно таким, каким казался со стороны: простодушным, смелым, добрым и благородным. Его дружба обернулась даром, вместо обузы. – Считаешь, что Охота дубовчан не пощадит, даже если Башня будет пустой? – Всадники приходили на Скеллиге, тоже искали кое-кого. Не нашли, но их это не остановило. Где прошла Дикая Охота, там выживших не остается. Думал, сказать людям из «Дубов», чтобы в лес уходили, но, во-первых, никто не послушает: в деревне привыкли к мирной сытой жизни, не боятся ничего, а Дикую Охоту и вовсе сказкой считают. И, во-вторых, здесь одни топи кругом. Куда идти-то? – Предупредить надо все равно, а там уж пусть сами решают, – Тони рассеянно вытаскивал из ящика бруски железа, заготовки будущих изделий. – Но, чтобы от арки попасть в деревню, Охоте придется пройти через Башню, а здесь их встретим мы, друг мой Тор. Жаль только, что меч выковать тебе не успели. – Да я мечи не любил никогда, мне больше по нраву что-то покрепче, – Тор ухмыльнулся и поднял тяжелый кузнечный молот. – Пожалуй, вот этот подойдет. – Сиськи Мелителе! В смысле, отличная мысль. Да. Кхм, не помнишь, сколько двимерита осталось в запаснике? И что у нас с селитрой? – Я посмотрю! И, друг мой Энтони, только представь, какие песни сложат после нашей гибели! Тони всегда нравилось работать с металлами – удивительный материал, который можно превратить в оружие, сделать из него домашнюю утварь или создать волшебные украшения. Ремесло давалось ему легко. Может быть, дело было в наследственности или живом быстром уме, а, может, пресловутая магия Старков существовала на самом деле, но первый меч он выковал в двенадцать, и тот не уступал работе опытных мастеров. Вся жизнь Тони вращалась вокруг оружия, он любил хищную сталь, сверкающую и смертоносную. А потом с ним случился Содденский холм. Казалось странным вытаскивать из упрятанного подальше ящика меч не для того, чтобы полюбоваться его красотой, а для того, чтобы подготовить к сражению. Почти все боевое оружие осталось в особняке Новиграда, но кое-что Тони все же привез с собой, например серебряный клеймор, что вынимал сейчас на свет. Этот меч он сделал на испытание мастера, когда был одинаково раздражен и очарован историями Говарда о ведьмаках. Мастера считали серебряные ведьмачьи мечи – вершиной оружейного искусства, ведь в них сливались ремесло и магия. Тони месяцами вытравлял на клинке рунический узор, и именно тогда мысль использовать энергию элементалей впервые пришла ему в голову. Тони машинально растер ладонью грудь. Меч, на который он смотрел, по сути, был дорогой, что привела его в этот день и в это место. Нитью судьбы. Предназначение – слово, что он слышал в детстве за закрытыми дверями родительской спальни, простое и понятное, но пугавшее без причины. Говард был в бешенстве, когда Тони показал ему клеймор, забрал его и велел сделать на испытание полуторный фламберг. А еще, больше никогда не иметь дело с магией. Тони считал, что серебряный меч отец продал или переплавил, но после смерти родителей нашел его в банковском семейном сейфе, закованным в ящик с двимеритовыми замками, будто Говард боялся, что даже спрятанный тот может навести чары. Тони до сих пор не мог понять, как мог отец увлекаться историй школ ведьмаков, восхищаться самими ведьмаками, и вместе с тем не желать иметь с ними ничего общего. Тони взял оселок и провел по лезвию, металл заискрил под светом огня из горна, оживая, откликаясь на ласку. Солнце уже зашло, до полуночи оставалось не больше двух часов. Остаток дня они с Тором провели делая смеси для бомб, укрепляя каменную стену и ворота в ней, устанавливая ловушки на поляне перед задним двором Башни: в Дубы шла только одна дорога – через нее. С правой стороны лежали болота, с левой – бурелом. Тор недавно ушел в деревню для того, чтобы еще раз поговорить с дубовчанами, убедить, если не спрятаться, то хотя бы быть готовыми к этому. Все, что они с Тором делали за последние часы, казалось чем-то обыденным, как подготовка к тяжелой работе или непогоде. И вот, когда Тони остался один, осталось лишь ожидание. Шаги он услышал за несколько секунд до того, как человек вошел в кузню. Двигались, не пытаясь скрыться, наоборот – обозначая присутствие. – Я ждал тебя позже, – сказал Тони, не отрываясь от работы. – Какого… какого черта ты делаешь? Ты уже должен быть под Вызимой! – Джеймс как-то странно орал на него, словно забыл, как это делается, поэтому в голосе слышалась не злость, а изумление и страх. – Где камень? Идем, ты должен активировать его немедленно! – Камня нет. Я отдал его Тору, Тор отдал его селянам, селяне… не знаю, может, использовали, а может, припрятали и собираются класть на бочки с квашеной капустой, – не моргнув глазом, ответил Тони. – Ты с ума сошел? – тихо спросил его Джеймс, и Тони пришлось на него посмотреть: таким тоном тот это произнес. – Нет, Глидваэль. Я остаюсь по той же причине, по какой остался Тор, по той же, что и ты. Так делают люди – защищают других людей. – Я не человек. Разве мало моих слов? – Всегда будет мало, – честно ответил Тони. – Я хотел бы слышать твой голос каждый день. Чтобы ты рассказывал о себе, о твоем прошлом, о планах на будущее, о том, что тебе нравится, а что нет. Показать тебе мои изобретения и мой дом в Новиграде, познакомить с Пеппер. Хотел бы. Хочу, наверное, слишком многого. – Откуда ты знал, что я вернусь? – отрывисто спросил Джеймс, на его лице смятение и надежда переплетались как свет и тень. – Ну, первые пару часов после твоего ухода я добросовестно предавался тлену, потом был слишком занят для этого, а потом спустился в подвал и нашел его, – Тони встал, отложил оселок и провернул меч в руке, чтобы свет заблистал на серебряном клинке белыми всполохами. – Когда я создал этот меч, выбрать ему имя было просто: морозные руны редко используют для такой работы. Я назвал его Glaedvael – Клинок Зимы. Ты вернулся за ним. Возьми, он ждал тебя пятнадцать лет. Джеймс судорожно вздохнул и протянул руку, Тони вложил в нее рукоять меча. – Он прекрасен. – Джеймс сделал мах клинком, и лезвие превратилось в размытый веер; воздух еле слышно загудел, сопротивляясь металлу. – Идеален, на самом деле. Джеймс полюбовался им еще пару секунд и бережно отложил на широкую полку. Он неуверенно облизывал губы, словно хотел сказать что-то, но слов не находил. – Если скажешь, что ты не можешь его взять или еще какую-нибудь хрень в этом роде, то я выкину его в болото, клянусь. – Я никогда ничего не хотел так сильно… – Спасибо за маленькие милости! – …как тебя. - О, – Тони вроде как собирался что-то на это ответить, может быть, даже ободряющее или поощряющее, но открыл рот и закрыл: растерялся. – Я увидел тебя впервые, когда ты вышел на двор своей Башни, запрокинул голову и стал пялиться на звезды с таким видом, будто там плясал туссентский карнавал. В десятке метров от стены шлялась эндриага, я ее, кстати, убил, волки устроили лежку на ближайшей поляне, от болота несло гнездовьем накеров, а ты стоял, улыбался, сиял, как факел, и весь мир вращался вокруг тебя. Я решил, что ты идиот, но это не помешало мне влюбиться с первого взгляда. Джеймс замолчал, вид у него был как у человека, который решается на какую-то дикость; металл в теле жалобно скрежетал, словно лезвие, попавшее между латных пластин: надави сильнее и сломаешь. Он шагнул к Тони, толкнул его назад: раз и два. Зрачки в его глазах расширялись, словно луна исчезала за грозовым фронтом. Тони наткнулся на стол, и Джеймс притиснул его к нему, провел руками по спине, сначала легко, неверяще, а затем сильнее, сминая ткань, жадно надавливая ладонями. Тони дернулся от холодных прикосновений, от долгожданности происходящего, и его вдруг заколотило всего от макушки до пяток. Он вцепился в жесткий ворот ведьмачей куртки, потянул его к себе. Тони почему-то думал, что Джеймс будет нежничать, учитывая его прежнюю осторожность, но нет, тот даже не старался: перехватил инициативу и больше не уступал, нажимал на подбородок, заставляя шире открывать рот, вылизывал, вытрахивал языком, и, словно этого было мало, гладил пальцами уголки губ, задевая зубы. Это было грязно и сладко, так сладко, что Тони сам, опершись на плечи Джеймса, устроился на столе, обхватил ногами его бедра, притягивая ближе. Они спешили: Джеймс начал стаскивать с Тони куртку, бросил на полпути, и она застряла на локтях, связав руки, а он уже задирал на нем рубаху, целуя открывшуюся кожу. Тони кое-как вылез из рукавов, запустил пальцы в волосы Джеймса, дернул: «Подожди», – но не успел. – Что это? – Джеймс коснулся тонких шрамов на груди Тони, которые разбегались от круглого чуть выпуклого диска, словно вплавленного в тело. – Камень элементалей. – Тебе больно? – Нет. Я расскажу потом. Не останавливайся. Пожалуйста. – Даже не думал. – Джеймс широко лизнул трещинки шрамов, взял в рот сосок. Однажды в борделе одна из девушек приложила к ним кубики льда, ощущения были такими же: краткая боль и острое возбуждение. Тони застонал, прижимая затылок Джеймса к себе. Член ныл, упираясь в жесткий шов на штанах, каждое движение бедер вызывало болезненное удовольствие. В жизни Тони было много женщин и мужчин, но сравнивать не получалось: сравнивать, на самом-то деле, было не с чем, – все, что было до, выгорело окалиной. Каждая черта в Джеймсе была прекрасна и вызывала восторг: и звериные глаза с кошачьими зрачками, и слишком бледная кожа, и узкие порозовевшие губы, и сочетание живой плоти и металла под ладонями. – Дай мне. Ну же, – Тони просунул руку между телами, вклинил ее между ног Джеймса, погладил твердый бугор, потянул завязки на кожаных штанах. Джеймс немного отодвинулся, позволяя Тони раздеть себя, он тяжело дышал, на ресницах, кажущихся очень острыми из-за зажмуренных глаз, дрожал свет. – Сaemm a me, Elaine (1). – Еlaine? – Да, да – красивый, beam, aine, milde… мой leede (2). Когда Тони сжал ладонь вокруг освобожденного из ткани члена, Джеймс уперся железной рукой в стол, а второй – взял свободную руку Тони и прижал к своим губам его пальцы. Тони ласкал член Джеймса, похожий в его горячей ладони на подтаявший лед: такой же влажный, гладкий и прохладный. От жажды рот пересыхал, и воздух казался тяжелым и плотным. «В следующий раз, – думал он, глядя в глаза напротив, – я буду тебя пить, как воду, как вино». Под подушечками пальцев губы Джеймса шевелились в ритме движений ласкающей руки: aine, milde, mo leede. Он надавил Тони на грудь, заставляя откинуться на спину, и тот был вынужден опереться на локти, разорвав контакт. Он запротестовал было, но Джеймс придвинулся так близко между его расставленных ног, что оба члена соприкоснулись. Живая рука Джеймса обхватила их вместе и задвигалась в жестком быстром ритме. – Mo meht, wett te (3). – Wett te, – повторил Тони, задыхаясь и вздрагивая. – Хочу. Тебя. Leede. Больше невозможно было смотреть и слушать, перед глазами плыло, локти разъезжались. Тони запрокинул голову: в узкое окошко сияла звезда Саовины, алая, как свежая кровь, как разогретый металл, как огонь в горне. Потом Джеймс стянул его со стола на плащ, брошенный у стены. Тони все еще немного пьяный от оргазма безропотно позволил обнять себя и откинулся на прохладное плечо. Как странно, что до этой минуты Тони не боялся, а сейчас страх пришел незваным гостем, отравил все вокруг. Нет, не страх возможной гибели, а страх потери. Как новичок Тони не знал до этого, что и у счастья есть свои острые лезвия. Тони почти задремал, когда услышал тихое: «Ты не умрешь». Тони не ответил: это обещание давалось не ему. 1. Сaemm a me, Elaine – иди ко мне, красивый/прекрасный. 2. Вeam, aine, milde… мой leede – лучистый, сияющий, нежный… мой возлюбленный. 3. Mo meht, wett te – мой желанный, хочу тебя.