Узы

      Дарко смотрит из окна на ночной Загреб и тяжело вздыхает, когда его взгляд падает на залитую светом прожекторов крепостную стену. Сейчас это всего лишь туристический объект, а когда-то был цитаделью местного правителя, то ли Бориса, то ли Борна, этого уже никто не помнил. Но именно этот человек когда-то и вынес своих незаконнорожденных детей из дворца и оставил умирать, не слушая ни уговоров святого отца, ни стенаний несчастной матери малышей.       Зато и то, и другое услышал Вереш. Он незаметной тенью прокрался тогда к тёплым камням замка и унёс с собой спящих близнецов, поклявшись быть им отцом и защитником. У него никогда не было собственных детей, как, впрочем, и жены, но он был только рад подарить любовь тем, кто в этом действительно нуждался.       Дарко очень хотел быть не один.       С тех пор, как Водлевский лично убил Ружу и Звонимира, Вереш больше ни к кому не привязывается. Он боится, он не хочет терять снова.       Он безумно скучает по детям и мечтает хотя бы ещё раз обнять их и прижать к себе. Очень жаль, что это невозможно, потому что уже четыреста лет они в лежат в одинаковых мраморных гробах по обе стороны от саркофага деда.       Дарко всхлипывает, не в силах сдержать горечь и тоску, отводит глаза от крепости и неловко обнимает себя за плечи, опускает веки, представляя, что сейчас в комнату забежит Ружа, прижмётся к нему и скажет что-то ласковое, а Звонимир неуклюже похлопает его по плечу и смущённо скажет: «Пап, ну чего ты, мы же всего лишь погулять выходили…» или что-то такое, бессмысленное, неправдоподобное, но такое родное и успокаивающее.       Но нет, никто не нарушает мрачной и тягучей тишины квартиры, а Дарко всё ещё плачет.       — Ружа, Звонимир… — тихо зовёт он с таким звериным отчаянием, что даже небо на мгновение становится темнее, чем оно есть. — Пожалуйста, Господи, я не говорил с Тобой столько лет, я отрёкся от Тебя, но, пожалуйста, Господи, я прошу, верни мне моих детей, я умоляю… У меня никого, кроме них, нет и не будет, Боже…       Это для окружающих Дарко Вереш всегда тепло улыбается, шутит и остроумничает, это для окружающих Дарко Вереш — душа компании и каждого застолья, каждого праздника. Это для окружающих он сильный и непоколебимый.       А вот в такие вечера дома он превращается в слабого и несчастного человека, способного только горевать по мёртвым и заклинать небеса вернуть их.       — Ружа, Звонимир… — Дарко повторяет их имена, словно заевшая пластинка, качаясь из стороны в сторону. — Родные мои, я скучаю по вам…       — Папочка, мы же рядом, — вдруг раздаётся знакомый девичий голос, а тёплые руки неожиданно обнимают его. — Папочка, мы с тобой, всё хорошо.       — Пап, ну чего ты, мы же всего лишь погулять вышли, — слышится грубый юношеский баритон, и тяжёлая ладонь ложится Верешу на плечо. — Пап…       — Четыреста лет где-то шлялись, — шепчет тот, крепко прижимая обоих к себе и попросту не веря в собственное счастье. — Я вас больше никуда не отпущу. Солнышки мои, хорошие, любимые, мои маленькие…       — Мы больше никуда не исчезнем, правда, — Ружа льнёт к нему и кладёт голову на грудь, залезает на колени. Звонимир устраивается рядом на подоконнике и обнимает отца и сестру, тоже жмётся.       — Семья снова в сборе? — робко, как-то опасливо спрашивает Дарко, вслушиваясь в бормотания дочери.       — Да, пап, — отвечает за обоих Звонко. — Дядька Кшиштоф, конечно, наворотил делов, но когда Стаська всадил ему меч в… извиняюсь, убил, то он явно получил по заслугам. А в аду его черти не только поджарили, но и сварили, уж будь уверен. Жил человек псом шелудивым, обращение получил тоже псом шелудивым, ну и умер…       — Тоже псом шелудивым, мы поняли, — осаживает его Ружа. — Где только слов таких понабрался, Господи… Стыдно тебе должно быть, стыдно!       — Пап, вот представь, мы только четверть часа, как эту землю топчем, а Ружка уже поучает. Ружка-хрюшка, — Звонимир показывает сестре язык.       — Папочка, чего Звонко обзывается? — Ружа щёлкает дорогого родственника по носу.       — Как же я вас люблю! — Дарко, с улыбкой наблюдавший за их полушуточной перепалкой, сжимает детей в объятиях, чувствуя, как они тоже обнимают его в ответ.       Иногда Бог бывает милостив.       Но только молитвами Ружи и настойчивостью Звонимира.