Узы

      — Я изменяю Велиславу, — Фелисия дрожит в объятиях Вацлава. — Я изменяю Велиславу с тобой, Вацлавусь. Я такая грешница, — она жмётся к нему и безразлично смотрит на робкое пламя свечи. — Знаешь, а ведь Славек меня любит до безумия, боготворит, разве что не молится, а я его предаю… И не изменой, нет, вовсе нет. Я его не люблю…       — Феля, ну что ты… — Вацлав осторожно целует её в плечо. — Ты ведь совсем не должна его любить, сердцу не прикажешь. Вы женились, потому что так родители велели, разве нет?       — О, Вацлавусь, — Любомирская тихо всхлипывает. — Мой отец бы его и на порог не пустил, если бы не я. Славек незаконнорожденный, кому он нужен… Я пожалела его, я ведь видела, как ему больно, как ему тяжело, я вовсе не хотела, чтобы ему было ещё хуже! Я вышла за него замуж из жалости…       — Ты очень добра к нему, Феля, правда, — Левандовский осторожно укладывает её на себя. — Не кори себя.       — Да как же? Я ведь обманываю его, — возражает Фелисия, печально кривя губы. — Знаешь, он ведь так трепетно относится ко мне, вечно спрашивает, как я, всё ли у меня есть, обращается, словно я фарфоровая, любую просьбу в миг исполняет. Вацлавусь, знал бы ты, что это за любовь такая!.. А я никак не могу ответить ему тем же, понимаешь? Не могу искренне обнять, поцеловать, утешить… Ничего не могу. Так гадко становится. Славек ведь такой славный, такой добрый, он так любит тепло и ласку… Ему нужна хорошая жена, которая будет его любить. Не я, Вацлавусь, не изменщица и ледышка. Гадкая кукла, которую чуть тронешь, и рассыплется в прах.       — Да что ты такое говоришь? — тот осторожно прижимается губами к её виску, гладит. — Лучше тебя не найти, милая моя Феля, ты ведь такая… добродетельная. Тяжко жить с тем, кого не любишь, а ты живёшь, уважаешь, терпишь, окружаешь заботой…       — Да нет, не тяжко, — Потоцкая слабо улыбается. — Холодно.       — Прости? — удивляется Вацлав, совершенно не понимая, о чём она.       — Ну как… Человек, что любит, всеми силами, обогреть пытается, всякое тепло дать. А тебе уж не угреться, милый, совсем не угреться. Потому что не отдавая, не получишь, — Фелисия произносит это горько и как-то обречённо.       — Но ты отдаёшь! — возражает Левандовский.       — Не любовь. А без этого всё остальное больше на кривляния похоже, — Потоцкая теснее льнёт к нему, проводит пальцами по груди. — Но это, Вацлавусь, не самая большая беда.       — А какая большая? — Вацлав хмурится, перехватывает её руку, целует. Ему за неё боязно, а от слов становится не по себе.       — Он-то, несчастный, думает, что я к нему чувствую то же, что и он ко мне. И мне не хватит мужества его разубедить, — это признание слетает с губ Фелисии легко, словно так и должно быть, но звучит настолько пронзительно, настолько страшно, что Левандовский вздрагивает, теряя привычное самообладание.       — Почему? — хрипло спрашивает он.       — А как? Он же с ума сойдёт, если узнает — настолько уверился. Я сама в этом виновата, Вацлавусь, я дала ему повод, да только мне не хватит сил всё исправить, — Потоцкая коротко поводит плечами. — Нет, не тяжко жить, если просто не любишь. Тяжко, если невольно своим добрым обхождением любящего обманываешь.       — Да разве ты ему отвечала? — Вацлав зарывается носом в её волосы.       — Нет, ни разу. Но как-то же я его убедила, — всё так же безразлично возражает Фелисия.       — А ты не виновата, раз так, — Левандовскому становится совершенно неуютно, и он хочет поскорее закончить разговор, перейти на что-то более приятное.       — Это спорно, — Потоцкая забирается на него и целует. — Да не думай об этом, не думай, пустое. Какая тебе разница, правда же? Это всё лишь моя печаль, не нужно мне её с кем-то делить.       — Я никогда не против тебя выслушать, — Вацлав осторожно гладит её спину. — Ну опять ты замёрзла, коханая, ну как же так?       — Так ведь я уже сказала. Не любишь сам — не угреешься. Я тебя, Вацлавусь, не люблю, — Фелисия странно улыбается и смотрит куда-то мимо него.— Я никого не люблю.