Узы

      — Ты изменился, — Кшиштоф смотрит безразлично, как и всегда, и Станиславу от этого не по себе.       — В худшую сторону? — уточняет он, деланно храбрясь и кривя губы. — Ну что же, весь в тебя уродился, отец, — последнее слово он выплёвывает, неприятно ухмыляясь.       — Ну почему же в худшую… — Водлевский пожимает плечами, тяжело вздыхает. — Совершенно наоборот, как мне кажется.       — Когда кажется, креститься надо, — уж чего-чего, так похвал и подачек Мнишеку от него не требуется, и он всячески старается это показать.       — Я агностик, — спокойно сообщает Кшиштоф. — Можешь не пытаться меня задеть, у тебя это не выходит, Стась. Я и так прекрасно понимаю, что ты предпочёл бы меня не видеть и не слышать, а ещё лучше — вообще не вспоминать о том, что я есть, пусть и в ипостаси призрака. Я прав?       — Я думаю, ты сам прекрасно знаешь ответ на свой вопрос, — огрызается Станислав, но отводит взгляд. Ему вдруг становится за себя стыдно, стыдно перед таким неродным, но в то же время на удивление близким теперь отцом.       — Нет, — качает головой Водлевский. — Удивительно, но нет. Ещё пару недель назад это действительно было так, но уже, думаю, всё иначе.       «И ведь угадал, гад», — думает Мнишек. Ещё пару недель назад он просто его ненавидел, проклинал, а теперь… А теперь что-то в нём сломалось, изменилось, что-то вдруг пошло не так, как раньше, и сейчас он уже не может ответить отцу «да».       — Ладно, ты выиграл, — Станислав закатывает глаза и полушутливо поднимает руки вверх, тяжело вздыхает, устало падает в кресло. — После почти трёхсот лет вражды я готов тебя… Нет, не простить. Понять.       — Порой понимание многим важнее прощения, — кивает Кшиштоф. — Это… Ценно. Спасибо, Стась.       — Пожалуйста, — Мнишек вытягивает ноги и чуть опускает веки, хмурится, задумываясь о чём-то своём. — Ещё новости?       — Слишком много сарказма и язвительных слов на один разговор, — метко замечает Водлевский. — Не отравишься своим же ядом?       — Да уж как-нибудь разберусь, если что, — фыркает Станислав. — Не тебя же просить.       — Это почему? — удивляется Водлевский.       — А кто ты мне? — деланно интересуется Мнишек.       — Отец, — как-то неуверенно отвечает Кшиштоф.       — Да что ты? — Станислав скалится, но Водлевский лишь слегка приподнимает брови и скрещивает руки на груди.       — Ты не сможешь вечно это отрицать, Стась, — поясняет он. — Да, безусловно, Невена пыталась обелить себя и очернить меня, да, безусловно, ты на её стороне, и я полностью принимаю твой выбор, потому что чувствую себя перед тобой виноватым… Но я всё равно остаюсь твоим отцом, как бы ты этого ни чурался.       — А может быть, и не чураюсь! — Мнишек вскидывает голову, в его глазах блестят злость и горечь. — Может быть, я мечтал об отце, о нормальном детстве и любящей семье! Но ты меня этого лишил.       — Ты мечтал обо… Мне? — Кшиштоф ему не верит, это чувствуется в его голосе.       — Да. О любом тебе, если угодно, — Станислав чувствует, как тяжело становится на душе. — Но увы, мечтам очень редко суждено сбываться.       — Прости, — Водлевский подходит ближе. — Мне действительно жаль.       — И что мне с этим делать? Как оно мне поможет? — почти что издевательски интересуется Мнишек. Кшиштоф лишь пожимает плечами.       Станислав согласно кивает. Хоть в чём-то они сошлись.       Молчание затягивается. Водлевский смотрит в никуда, Мнишек думает, вспоминает, пытается осмыслить и усмирить то, что творится сейчас в его сознании. Не хватало ещё, чтобы Рихи об этом узнал.       — Кстати, как там твой молодой человек? — вдруг спрашивает Кшиштоф.       — Лучше, — коротко отвечает Станислав, толком не осознав, зачем и о чём его спросили.       — И даже не рассердишься на подобную связь? — спохватывается он почти тут же, вскидывая левую бровь.       — Это совершенно не моё дело, — качает головой Водлевский. — Ты мой сын, а значит я принимаю тебя таким, какой ты есть.       — Дешёвый трюк из не менее дешёвых фильмов, — язвительно сообщает Мнишек, за всё время пересмотревший подобного достаточно.       — Даже не буду спорить, — соглашается Водлевский. — И что с того, если это всё-таки правда?       — Даже после твоего предсмертного сожаления о том, что не убил меня ещё в утробе матери? — терпеливо напоминает ему Станислав с нехорошей улыбкой.       — Даже после этого, — кивает Кшиштоф. — Загробное позволяет многое переосмыслить.       — Тоже мне философ, — огрызается Мнишек. Водлевский же молча кладёт руку ему на плечо.       Она впервые не проходит сквозь, а остаётся лежать там, где ему и хотелось.