Узы

      Тяжёлые капли падают вниз медленно и нехотя, гулко ударяются о подоконник и стёкла, и Анна каждый раз вздрагивает, в прочее время боясь даже пошевельнуться. Она сидит вполоборота к мужу и неотрывно следит, как-то и дело перемещается его взгляд с неё на догорающий в камине парадный портрет Фелисии и обратно.       Анна дышит тихонечко-тихонечко, ей очень страшно — она не знает, что ожидать от Велислава в следующее мгновение: он снова впал в безумие.       — Анна, — та робко оборачивается к нему всем телом, её руки трясутся, застывшая на губах неестественная улыбка грозит обратиться чем-то истеричным и горьким, глаза увлажняются. Она сама не своя от ужаса.       — Анна, ну что же ты… — Велислав говорит вкрадчиво, почти шёпотом, ему сложно отказать, но что-то в его голосе подсказывает: не подходить ни в коем случае.       — Я… — Анна не в силах даже что-то сказать, настолько ей не по себе. Она ловит взгляд Велислава и читает в нём тихую ярость, недовольство непокорностью — что-то схожее она когда-то давно видела в глазах Матиуша.       — Подойди! — теперь уже Потоцкий просто приказывает громко и чётко, властно, и Анна, не сдержавшись, всхлипывает, прикрывает рот тонкой ладонью, едва находит в себе силы встать и сделать пару крохотных шажков к мужу.       Велислав резким движением притягивает её к себе и грубо усаживает на колени. Удивительно, но ему удаётся делать это не больно и даже не слишком обидно, но по лицу Анны всё равно текут совершенно непрошеные слёзы.       Потоцкий долго смотрит за неё, затем вдруг в его глазах вспыхивает искрой осознание. Он стискивает любимую в объятиях, утыкается лбом в хрупкое плечо и сбивчиво произносит:       — Прости, прости, прости, умоляю, пожалуйста, Анна… Я опять… Я не смог… Я снова напугал тебя… Анна, прости…       — Коханек, т-ш-ш, — та глубоко вздыхает, пытается привести свои чувства в порядок, сдержать метания души и успокоиться. — Коханек, я же знаю, что ты не со зла, всё хорошо, — выходит как-то с надломом, слишком горько, чтобы это была правда.       — Мне правда жаль… — Велислав вдруг тоже всхлипывает, и Анна чувствует, как он неуверенно гладит её спину.       — Славек, — она зарывается пальцами в его волосы. — Славек, ну что ты… — она отпустит ему любой грех, потому что безумно любит. — Мой родной, я правда ни чуточки не обиделась, — ложь, но ложь во спасение, ложь ради их общего спокойствия. Да и на что ей обижаться? На кого? На несчастного безумца, который боготворит её за исключением тех редких минут, когда он целиком окутан тьмой? Да и перестаёт ли он видеть в ней святую и тогда? Вряд ли.       — Ты такая добрая, — Потоцкий слабо улыбается и неловко ластится к ней, к теплу и нежности. — Я люблю тебя, Анна. Очень-очень сильно. Больше всего на свете, правда-правда…       — И я тебя, мой хороший, — та осторожно целует его в висок.       — Моя королева, моя Мадонна, — Велислав утыкается носом ей в шею, что-то довольно бормочет, когда тёплые пальцы забираются под воротник и почти невесомо массируют шею, вдруг путаются в волосах. — Спасибо, что ты со мной.       — Мой Славек, — Анна чувствует, как на душе становится спокойнее. — Я без тебя не могу совсем.       — А я без тебя, — Потоцкий смущённо целует её, с удовольствием ощущая, как Анна совершенно не стесняется ему отвечать. — Ты такая славная, радость моя.       — Ну ты мой ласковый, — улыбается та, облегчённо вздыхая. Всё, опасность миновала. Теперь у неё есть ещё несколько недель до очередного приступа, а потом всё начнётся сначала. Анна украдкой надеется, что с её появлением Велиславу стало легче. Надеется, что когда-нибудь сможет свести безумие на нет, надеется, что он перестанет печально что-то шептать, извиняться за всё каждую ночь, думая, что она ничего не слышит.       Она снова смотрит мужу в глаза и не находит там ничего, кроме бесконечного обожания и робкого счастья.       Анна прижимает его голову к собственному сердцу и обещает себе, что обязательно спасёт из страшного и тёмного омута.       Её терпения и любви на это вполне хватит.