Узы

      — Ну что, Славек, не ждал меня? — Фелисия улыбается, и Велислав впервые этому не рад. Он уже сто лет не видел покойную жену нигде, он даже все её портреты велел снять. Но кошмар вернулся снова.       — Феля? — Потоцкий дрожит, щурится, Потоцкий не верит собственным глазам, Потоцкий попросту не хочет верить. Потоцкий слишком хорошо понимает, что будет дальше.       — Ты даже помнишь, как меня зовут, — тянет та, и улыбка сменяется оскалом острых, как копья, зубов, упырьих зубов. — Предатель!       Это страшное слово гулко отдаётся от стен, эхом бежит по всему поместью, прячется в коридорах и настигает Велислава везде, прочно устраиваясь среди редких разрозненных мыслей в его измученном сознании. Потоцкий пытается закрыть уши руками, Потоцкий вжимается спиной в изголовье кровати и нащупывает под подушкой кинжал.       — Убить меня хочешь? — Фелисия на мгновение делается печальной, а потом вдруг резко наклоняется над ним и шипит в самое лицо. — Ты меня и так убил!       — Феля… — Велислав мотает головой. — Феля… Феля, это не я, меня же не было рядом.       — И это хорошо, — Любомирская безумно хохочет, скрещивает руки на груди. — Очень хорошо. Хоть раз в жизни не мешал, — она презрительно морщится. — Ты бы видел себя со стороны. А я терпела, даже радовалась когда-то, что у меня такой муж, — вздыхает. — Ненавижу.       — За что? — Потоцкий непонимающе смотрит на неё. — Феля, любимая…       — Любимая? Надо же, ты и это не забыл, — деланно удивляется Фелисия. — Чудеса, — она обходит кровать и садится на покрывало. — Чудеса, — хватает его за ворот рубашки, притягивает к себе когтистой, как у зверя, рукой. — Тебе хватило нескольких лет, чтобы найти себе другую жену и стать отцом. Отцом ребёнка, который должен был родиться у меня! — вдруг зло всхлипывает, кривит губы. — Ты клялся, клялся, что не полюбишь никого другого. Я из-за тебя с этой проклятой башни сбросилась, я тебя жалела, я тебя не опозорила ни разу.       — Но Феля, — Велислав хмурится, поражённый её словами. Ему больно и обидно, ему горько — память о жене всегда была светлой, не находилось дня, чтобы он так или иначе не думал о ней.       — Но Феля, — продолжает он уже твёрдо — гнев берёт своё. — Феля, что я должен был по-твоему делать? Остаться навеки вдовцом? Отказаться от всего, как Лович?       — Ты же вампир, Славек, — Любомирская качает головой. — Ты ведь мог меня воскресить, если бы захотел, правда? Попросить своих влиятельных друзей, а? Но ты не захотел.       — Это невозможно! Опомнись, что ты такое говоришь? — услышанное окончательно добивает Велислава, он ощущает себя загнанным в ловушку, он тяжело дышит и хочет сбежать, хочет исчезнуть отсюда, навек избавиться от своего проклятия.       — Что говорю? — Фелисия подползает к нему, кладёт руку на грудь, с силой укладывает, неприятно, плотоядно улыбается. — Что говорю? — почти задумчиво гладит ключицу. — Правду, Славек, правду. То, в чём ты так и не сумел себе признаться, — она издевается, делает это с удовольствием и прекрасно понимает, что возразить ей уже не смогут.       — Я бы воскресил тебя, — по лицу Потоцкого текут слёзы. — Я ведь так скучал, так мучился… Я бы…       — Прекрати оправдываться, тебе не идёт, — Любомирская ухмыляется. — Ну что же ты, Славек? — она касается платья, стягивает его с плеча, обнажая бледную кожу, берёт ладонь мужа, и тот с ужасом понимает, что Фелисия ледяная, как утопленница. — Я твоя жена, разве нет? Ну же, давай, докажи свою любовь. И в болезни, и в здравии? Так я больна, очень больна. Но я всё ещё твоя супруга. Ты обязан, — она наклоняется к нему, словно бы хочет поцеловать, но упырьи зубы, вновь показавшиеся из-за почти синих губ, протыкают его шею, и всё вокруг заливает кровь…       …Велислав просыпается, часто моргает, пытаясь понять, сон это или нет. Он медленно поворачивается, осматривается.       — Славек? — мягкий, немного заспанный голос Аделаиды заставляет его немного успокоиться. — Славек, хороший ты мой, что-то случилось? — Транкавель хмурится, садится на кровати, обнимает мужа. — Славек, да ответь же.       — Она мне снилась, — Велислава трясёт, он судорожно прижимает Аделаиду к себе. — Она приходила. Я думал, это кончилось ещё тогда, я… — он задыхается. — Адзя…       — Ну что ты, я с тобой, — та снова укладывается, тянет мужа на себя, позволяя спрятать лицо на груди. — Спи и ничего не бойся, слышишь? Это просто глупое видение, не более. Она больше никогда не вернётся.       Я об этом позаботилась.       — Да, ты права, — Потоцкий удобнее устраивается на жене. — Она не должна вернуться. Особенно после всего, что сделала, чтобы тебя убить.       — Если бы это так было, — печально замечает Транкавель, затем ловит непонимающий взгляд Потоцкого и устало улыбается. — Не думай ни о чём, хорошо? Отдыхай, родной, — целует в затылок. — Спи.       Аделаида проклинает злые славянские сказки и русалок, проклинает женскую ревность и саму себя. Аделаида велит вытесать ивовый кол и посылает слуг на заводь.       На утро там уже ничего нет: ни кикимор, ни водяного, ни рыжей утопленницы, так похожей на покойную княгиню Потоцкую.       Велислав улыбается во сне.