Узы

      Марцин говорил с птицами.       Его отец-обращающий овладел этим искусством в совершенстве, и Марцину это передалось, только такого же мастерства он так и не достиг, как бы ни пытался. Птицы, конечно, всегда отвечали ему, но Марцин знал: они до него снисходили, а не он ими повелевал.       Может, дело было в этом?       Марцин не был колдуном, не снискал большой славы в политике, не сроднился с войной. Король Кшиштоф, правда, сделал его воеводой в Познани — то ли со своим каким-то умыслом, который так и не воплотился, то ли просто — никого больше не нашлось. И всё. Его сородичи воевали, правили, богатели, а он с тех самых пор, как по своей воле получил обращение, словно застыл, и ничто в его жизни не менялось.       Но ведь этого он и хотел, если подумать. Он для этого искал бессмертия — замереть в вечности и жить, жить, жить… Его желание исполнилось. Но у всякого заветного желания была своя цена, и Марцин не роптал. Вечность в вечности? Пускай. С этим легко было смириться, ведь бывает цена страшнее.       Поэтому Марцин говорил с птицами, и те рассказывали ему о том, что видели в дальних краях. О королях и султанах, о невиданных островах и глубоких пещерах, чьего дна никогда не достигают солнечные лучи, об удивительных башнях с тысячью крыш и огромных статуях в горах. Это дарило ему чувство, что он всё ещё может удивляться, что у него всё ещё может что-то поменяться, что он всё ещё жив. Приятный самообман. Марцин сам не знал, зачем ему это, но временами у него на душе становилось так пусто, что он не мог себе в этом отказать.       — Тебе бы жениться, — сказал однажды Яблоньский, когда приехал к нему в гости. — Ты при жизни рано овдовел, почитай, и не было ничего, так может, хоть теперь?       — Где я найду тебе женщину, которая не задаст лишних вопросов? — рассмеялся Марцин. — И уж тем более где я найду тебе бессмертную женщину, которая бы за меня пошла?       — Так обрати её, ты сам себе хозяин, — пожал плечами Яблоньский. — Разве король Левандовский не делает, что захочет? А ты шляхтич, ты воевода, кто тебе указ, кроме других панов-братьев?       — А если она не захочет? Я слишком… Слишком не человек уже, чтобы кого-то вот так неволить… В старые времена, да и теперь муж главный над женой, но… Это всё пустое. — Марцин будто бы устало покачал головой. — Да и не этого я ищу…       Он не любил Катаржину. Уважал, восхищался красотой, делал всё, что должен делать муж, но не любил. Любил, наверное, их нерождённого ребёнка, и его тень до сих пор тяготила его сердце, но это… Это тогда случалось. И когда Катаржина умерла, Марцин, напуганный смертью, самой смертью, а не потерей, решил, что это отличный повод попытаться что-то сделать. Он слышал ещё от своей бабки о существах, живших вечно, он их нашёл, потому что во всякой сказке только доля сказки, и стал бессмертным.       — Может, ты и вечной жизни не искал? — спросил вдруг Яблоньский. — Может, ты просто испугался? Многие люди боятся, когда видят её вот так… А теперь ты навеки привязан к земле.       Марцин потом спросил об этом у птиц, но не получил ответа, и тогда он пошёл к тому, с кого всё началось. К тому, кто его обратил.       — Страх смерти редко гонит так далеко, — сказал Марцину отец-обращающий, листая одну книгу за другой: он тратил вечную жизнь на учёные дела. — Тем более ты был не так уж стар. Люди в этом возрасте думают о бессмертии не поэтому, они наоборот, ищут его, чтобы искать что-то ещё… А ты достиг того, чего хотел, и… — Он помолчал, раздумывая. — Найди себе дело. Ты не проклят, нет, твоя плата совсем не в том, что у тебя всё останется таким, каким было, когда я тебя обратил. Ты сам себя в этом запер. Ты не искал. А ты поищи. Как искал меня.       — Но прошло столько лет, а ничего не поменялось, — возразил Марцин. — Разве не так?       — Ты этого не хотел. — В ответ только пожали плечами. — Вот и всё.       — В чём тогда моя цена? — спросил Марцин удивлённо. — Если всё так, как ты говоришь, я найду себе занятие, но в чём тогда цена? Она ведь должна быть… Не такая страшная, как у стригоев, но всё-таки.       — Быть может, ты её ещё не заплатил, а может, пока не понял, что заплатил, я этого не знаю, — ответили ему. — Какая разница? Что угодно стоит бессмертия.       Марцин с ним согласился.       Он больше не вспоминал о цене, он быстро нашёл себе авантюру по душе, и решил, что, верно, и не узнает, чего это всё стоило.       Но когда Катаржина Загурская, точь-в-точь его первая жена, тоненькая и печальная, его Катаржина, в которую он без памяти влюбился, словно он был не он, которую выдали за него силой, сказала украдкой: «Ты чудовище, что только притворяется человеком», Марцин понял.       Он заплатил эту цену смиренно, и когда ему пришлось оставить её, он знал, что она не будет тосковать.       Зато Марцин тосковал.       Он носил эту тоску вместо сердца.