Не тревожь моё небо

      Шесть лет назад

      Это не человеческий крик. Люди не способны издавать подобные звуки. Именно поэтому я убеждена, что миссис Купер, моя воспитательница в детском доме, всегда была исчадием ада. Когда она награждает меня хлёсткой пощёчиной, а после подзатыльником за моё нежелание мириться с несправедливостью, я едва сдерживаю слёзы. Если проявлю подобную слабость, то непременно получу ещё один удар по голове, поэтому в моих же интересах держать себя в руках. Когда меня ведут к входной двери, до боли впиваясь длинными ногтями в запястье, я обещаю себе, что дам волю чувствам лишь на улице, где свидетелем тому станет одно только беззвёздное небо.       — Остуди-ка ты свой пыл, Неонилла, — миссис Купер по обыкновению произносит моё имя с неверным ударением и грубо выталкивает на заднее крыльцо приюта. — Я потом выслушаю твои извинения! — доносится до меня её выкрик, и дверь с хлопком закрывается.       Свет в окнах гаснет, и я сажусь на дальнюю лавочку, стоящую под старым дубом. Слёзы начинают катиться по щекам, и я стыдливо их утираю рукавом. Боль от нанесённых ударов почти сошла на нет, однако чувство страха и обречённости в сочетании с осознанием своей никому ненужности выедают изнутри. Ровно год прошёл с того дня, как бабушка умерла в одной из палат местной больницы, а моя тётя безучастно ушла, оставив меня на попечение представителя органов опеки. И с того дня моим домом стало это место. Это устрашающее, наводящее уныние и нежелание жить место, где я вынуждена ежедневно становиться жертвой побоев как со стороны воспитательниц, так и детей, коим один лишь мой мерклый вид противен.       Я стала отродьем, до которого никому нет дела.       Раньше у меня была бабушка, которая обо мне заботилась. Теперь же у меня не осталось никого. Я поднимаю распухшие от долгого плача глаза и сквозь щели в заборе смотрю на проходящую мимо семью. Зависть. Это чувство пылает внутри меня, когда я вижу весело смеющегося сверстника, которому что-то увлечённо рассказывают его родители. В груди щемит из-за несбыточных надежд о новом доме, но я быстро напоминаю себе, что пустые страдания ничего не изменят. Сколько ни плачь, а взрослый одиннадцатилетний ребёнок никому не нужен.       Одиннадцатилетний ребёнок…       А ведь точно. Сегодня, первого апреля, мой день рождения. И что же я получила в качестве подарка? Во время завтрака — вылитую на голову кашу со словами «С Днём дурака!». А во время ужина, когда я отомстила своим утренним обидчикам, миссис Купер безжалостно отчитала и поколотила меня. Я ожидаемо воспротивилась, и вот теперь сижу на холодной улице в качестве наказания. Как-никак снег ещё не сошёл, а из тёплых вещей на мне лишь порванные ботинки и растянутый колючий свитер.       Просидев на лавочке до позднего вечера и выплакав себе все слёзы, я в конце концов не выдерживаю и решаю упросить миссис Купер впустить меня обратно. Я медленно шагаю к крыльцу, крепко обнимая себя за плечи, и мучительно долго стучу в дверь. Но никто не выходит. Страх провести морозную ночь на улице охватывает меня с головы до пят, и я с ещё большим отчаянием стучусь.       — Миссис Купер! — я привлекаю внимание воспитательницы, когда она наконец открывает дверь и недоумевающе смотрит по сторонам. — Простите меня, пожалуйста, за то, что я сделала. Я была не права. Могу я войти? — с небывалой ранее покладистостью шепчу я, ибо говорить в полный голос сил больше не осталось.       — Надеюсь, ты усвоила урок. А теперь быстро зашла внутрь, — дёргано отвечает она и заводит меня в пыльный коридор. — Иди к себе в комнату и ложись спать, — велит она, а я вдруг понимаю, что стрелки часов давно перевалили за десять вечера.       Должно быть, она совсем забыла обо мне.       Проглотив обиду, я подавленно киваю и взбегаю на второй этаж в надежде отогреться в холодной постели. Да вот только одеяло не греет, а зубы лихорадочно стучат. Я пытаюсь забыться в тревожном сне, постоянно всхлипывая и ворочаясь, как вдруг из коридора доносятся чьи-то ругающиеся голоса, и я замираю. Прислушавшись к ним, я с содроганием осознаю, что один из них принадлежит воспитательнице, и тут же прячусь под одеяло. Если после этого она зайдёт ко мне в комнату, мне точно несдобровать.       Дрожа на этот раз от ужаса, я молюсь о невозможном. Надеюсь, что миссис Купер оставит меня в покое, и хотя бы сегодня я засну, не захлёбываясь рыданиями. Однако дверь в комнату резко открывается, и ко мне начинают приближаться чьи-то тяжёлые шаги. Мгновение, и моё одеяло срывают с головы, и я, вздрогнув, поднимаю запуганный взгляд на незнакомца, склоняющегося надо мной.       Я вижу перед собой обеспокоенного и в то же время сурового мужчину, который пристально изучает моё изувеченное лицо. Он нежно прикасается к моей щеке и проводит по ней подушечкой большого пальца так, словно лиловый синяк можно с лёгкостью стереть, как какую-то грязь.       — Кто тебя так ударил? — мягко спрашивает он, чуть отпрянув, и я лишь сильнее вжимаюсь в скрипучий матрас, боясь ответить. — Ясно.       — Мистер Нерфолкс, вы должны понимать… — неуверенно пытается вступить в разговор миссис Купер. Однако тяжело дышащий мужчина вынуждает её умолкнуть одним сдержанным взмахом руки.       — Не смейте убеждать меня в правильности происходящего, — требует он тоном, не допускающим возражений, и неожиданно берёт меня на руки, надёжно укутав в одеяло.       — Мистер Нерфолкс, постойте! — торопливо кричит воспитательница, когда он выносит меня из комнаты. — Вы не можете вот так просто!..       — Могу, — холодно бросает он через плечо и, игнорируя её заикающиеся протесты, спешит на улицу, тихо шепча мне: — Не бойся. Теперь всё будет хорошо. Теперь я буду рядом, и больше никто не посмеет тебя обидеть. Никто.