Мятовирус

*** Осталось 4 дня ***

— Спасибо… — Может, ты больше не будешь ходить на эти вызовы? Что они делают с тобой?.. — тихо спросил Чимин. Это были мысли вслух, вопрос в никуда, и Чимин не ждал получить на него ответ. — Трахают, — ответил Шуга. — Я шлюха, работаю со специфическими заказами, с клиентами с закидонами. Иногда попадаются и обычные, но за особые услуги, знаешь ли, и платят по особому. «И не церемонятся особо, когда трахают… И больно блять, но я же сам на это подписался…» Плечи и шею Шуги покрывали красные отметины от чьих-то пальцев, а на запястьях виднелись следы связывания, и Чимин сейчас все эти следы старался залечить мазями, мягкими массажными движениями втирая лекарство в покрасневшую кожу. — Сколько еще осталось дней? — как можно беззаботнее спросил Шуга, как будто бы даже не считал сам. — Четыре… — еле слышно ответил Чимин. — Прекрасно, я как раз успею попробовать все виды итальянской пиццы завтра, а послезавтра хочу нарядить дом к Рождеству, ну, а потом, собственно, и последний день. Я хочу прощальный ужин, и у меня будет к тебе просьба, но это уже под самый конец, ты же не против? — Все, что хочешь… — прошелестел Чимин. — Все, что попросишь — дам. — И что, даже поцелуешь? «Как в том сне…» — И даже поцелую. Правда. — У Чимина немного дрожали пальцы, когда он касался покрасневших запястьев Юнги. — И даже сейчас? — еле слышно спросил Шуга, заглядывая в глаза Чимину. — И даже сейчас, — прошептал Чимин, с таким же вниманием смотря на Юнги. — Я не заставляю, не принуждаю, просто спрашиваю. ~~~ «Просто я не хочу, чтобы тебе было больно или неприятно от этого… Потому что для тебя-то это ненормально, в отличие от меня…» ~~~ Чимин закрыл тюбик с мазью, кинул в коробку и подошел вплотную к Юнги. — Я знаю, что ты не принуждаешь, но я хочу знать только одно — этот поцелуй сможет заставить тебя передумать? — Нет, — покачал головой Юнги. — Но он может… Ты можешь сделать мне приятно. «Чего в принципе мне за эти полгода никто не делал, кроме тебя, и то во сне…» Подойдя вплотную к Юнги, Чимин осторожно положил руки ему на талию, приобняв — тот был сейчас такой теплый, что Чимину хотелось просто стоять вот так, и чтобы никакого мятовируса не было, и чтобы все было хорошо у Юнги, чтобы он был счастлив. Но сейчас, с каждым днем цвет мяты в его волосах становился все слабее, также как и сам Юнги — он ослаб, его веки почти всегда были полуопущены от усталости, движения были вялые. Он умирал. От этих мыслей Чимину захотелось прижаться к нему еще сильнее, поделиться с ним своей любовью, заботой, ведь того, что он сейчас делал, было явно недостаточно, чтобы переубедить его и забрать свои годы. — Юнги, пожалуйста, верни свое время. Я не хочу, чтобы ты умирал. Тот только покачал головой. — Я все решил. Но, есть кое-что… Ты не против? — Юнги приблизил свое лицо максимально близко к нему, и Чимин чувствовал на своей коже его теплое дыхание. Чимин кивнул и Юнги затянул его в поцелуй — медленный, мучительный в своей горечи и сладкий одновременно. Юнги целоваться умел, знал, как доставить удовольствие, в конце концов, это было его работой уже на протяжении больше полугода — ублажать клиентов, угождать им. Но сейчас он целовал не потому, что угождал, а потому, что хотел поцеловать. Потому что хотел вспомнить вкус его губ, ощутить их податливость и неумелость. — Ты же не умеешь целоваться, да? — не отрываясь от поцелуя спросил Шуга, слегка улыбаясь. — Я не чувствую тебя, попробуй ответить… Чимин попытался ответить на поцелуй, чем вызвал только тихий смешок Юнги. — Оставь, я сам, — пробормотал он, и Чимин просто расслабился, а Юнги принялся нежно целовать его губы, потягивая за нижнюю, обхватывая своими губами и проводя языком. Поцелуй получился влажным, немного кружащим голову, и Чимин, кажется, вошел во вкус, потому что его руки переметнулись от талии Юнги к его шее, обхватывая голову и притягивая ближе к себе. Он немного понял, что, в принципе, нужно делать, поэтому оторвался ненадолго, как бы спрашивая разрешения попробовать, а затем принялся повторять то, что только что делал Шуга. У Шуги буквально башню снесло от его поцелуев — его губы были такими горячими, влажными и чересчур пухлыми, это было незаконно, потому что от его поцелуев тело жаждало продолжения. Хотелось больше поцелуев, больше объятий, больше самого Чимина. Юнги не знал, что когда-нибудь сможет захотеть кого-то. Он только сам доставлял удовольствие, но никогда — ему. — Подожди, подожди… мне нужно передохнуть, я… слишком возбудился, — остановил его Юнги. — Прости… — виновато проговорил Чимин, опустив глаза и краснея. — Да чего ты извиняешься-то? — Просто, ну, я не… не умею, и… Юнги несколько секунд разглядывал лицо Чимина, его раскрасневшиеся губы, горящие глаза… Большего, Юнги хотел большего… «Не сегодня… Никогда…» — Можно?.. — украдкой взглянул на него Юнги. Чимина не нужно было спрашивать, он сам припал к его губам, подхватив темп и целуя медлительно, тягуче, чтобы прочувствовать каждый момент. У Шуги были мягкие губы, тонкая шея, которую он обхватил руками, стараясь стать еще ближе, насколько это возможно. Чимин хватался пальцами и немного надавливал на кожу там, где были отметины от чужих пальцев, отчего Юнги чувствовал легкую боль, но он молчал, потому что не хотел прерывать поцелуй. Он издал тихий стон, а из уголков глаз катились слезы, прямо как в тот самый первый раз. Он всхлипнул и судорожно выдохнул, но от поцелуя не отрывался. Он водил руками по спине Чимина, по теплой ткани надетого на нем пушистого свитера, и это было так… ~~~ «Прости, прости мам, прости меня, прошу, прости, я не должен этого делать. Я… я уже скоро получу то, что заслужил, но сейчас я не могу оторваться… Он слишком близко, он дарит мне слишком много хорошего… Я буду помнить его… Хочу помнить… Ты не против, если перед смертью я вспомню его?..» ~~~ Чувство безысходности и того, как смерть с каждым днем становилась все ощутимее, все ближе, не оставляло его. Он не хотел умирать, по-настоящему не хотел, но он сам выбрал для себя это наказание, и отказываться не собирался. Но сдерживать свои чувства он больше не мог. Несколько слезинок скатилось по носу и попало на его губы, а Чимин, почувствовав вкус соли, резко отстранился и посмотрел на Юнги. — Я сделал тебе больно? — обеспокоенно спросил он, ища признаки того, что он мог как-то навредить Юнги. «Да…» — Нет, просто… Я буду вспоминать это. Поцелуй. Буду вспоминать его в последнюю минуту. С него все началось, им же и закончится, но уже только в моих мыслях… — прошелестел Шуга. — Только в мыслях… — Юнги, пожалуйста… — Я не передумаю. А знаешь почему? — Юнги немного отстранился, чтобы посмотреть на него. — Потому что это я во всем виноват. Я и только я. И я заслужил это наказание. Мне больше не нужна эта жизнь, зачем она мне? — Расскажи мне, прошу, — сказал Чимин, вместе с ним подходя к дивану. Они легли лицом друг к другу, и Чимин переместил руки на талию Юнги, а он в ответ поглаживал его по голове, теребя пальцами зеленоватые прядки. — Ты такой упрямый, — сказал Шуга, тыльной стороной руки вытирая мокрые от слез глаза и улыбнувшись. — Ну хорошо, да, я расскажу. Я расскажу тебе, почему смерть для меня — единственный возможный исход сейчас, и почему я так жду ее. И почему я люблю, когда меня избивают, или унижают, или как последнюю суку трахают — потому что я заслужил такое отношение. Я расскажу, а ты слушай. Чимин лишь прикрыл глаза, прислонившись щекой к его груди. Он слушал, как медленно билось сердце у Юнги, как он тихо дышал, как он угасал у него на глазах, и Чимин не мог ничего с этим поделать. — Как я уже говорил, мое детство было не самое радужное, я почти все время был один, отец пил, мама работала швеей. Зарплата у нее была небольшая, и ее не хватало на то, чтобы жить нормально, да и, плюс ко всему, отец проигрывал половину ее зарплаты в азартные игры. Она старалась всегда как можно позже приходить домой, потому что дома ее ждал я — маленький голодный ребенок, о котором она не могла позаботиться, и муж, пьяный в дребодан после очередного своего сборища картежников. И еще хуже, если он в этот вечер проигрывал все деньги, потому что приходил он с жаждой отпиздить кого-нибудь, и под руку попадались либо я, либо она. Но я как-то вырос, знаешь ли, окреп, и когда я окончил школу, я просто предложил маме сбежать. Сбежать от отца подальше, в другой город. И мы сделали это, мы сбежали сюда, в этой самой квартире мы жили с ней почти пять лет. Мы жили очень хорошо, ну по крайней мере, по сравнению с прошлой жизнью. Мама устроилась в ателье недалеко отсюда, получала все так же мало, ну, может, чуть больше, но не суть. Но зато она была счастлива! И я был счастлив… Я учился в академии, и все было хорошо, пока в один день я не пришел домой и… Я уже и так замечал, что что-то не так — она сильно похудела, была очень бледной, но когда я спрашивал о ее самочувствии, она говорила, что все хорошо. В один день я пришел домой после пар, а она просто лежала на полу в прихожей, без сознания. Я тогда так перепугался! Ее забрали в больницу, я поехал с ней, и после кучи исследований сказали, что у нее онкология. На последних словах голос Юнги почти шелестел, и Чимин расслышал, как его сердце пропустило удар, а дыхание остановилось на несколько мгновений. — Рак печени, с метастазами — это был полный пиздец, но сказали, что операция ей поможет. Пересадка, ей нужна была эта ебаная пересадка, и я… Я ушел. Отовсюду ушел — из академии, в которую с таким трудом поступил, от друзей, которых завел здесь — на это все у меня не осталось времени. Я начал пахать, потому что операция стоила просто дохуища денег, серьезно. Но я надеялся, верил в свои силы, что я смогу достать деньги, смогу заработать. Времени у нее было мало, шансов на успех — тоже, но я все равно надеялся. Сначала я работал только барменом, брал лишние смены, потом начал продавать свои песни, не так дорого, как хотелось бы, но все-таки… Но этого катастрофически не хватало, я не успевал собрать нужную сумму в срок. И тогда мне посоветовали устроиться шлюхой. Забавно звучит, но нужно называть вещи своими именами. Я-то мордашкой вышел, так что вполне сошел бы для мальчика по вызову, к тому же, когда меня нанимали, то сказали, что я могу оказывать услуги не только женщинам, но и мужчинам, потому что, с их слов «ты как куколка, тебя хотят мужчины, к тому же, они зачастую платят больше». Слова «платят больше» для меня были ключевыми, я согласился. Я стал подстилкой для мужиков. Шуга, так меня теперь называли, потому что я стал таким — сладким, податливым, я старался, делал все, чтобы доставить удовольствие клиенту. Кто-то обращался нормально, кто-то очень грубо. Иногда, после некоторых таких вызовов, я просто заворачивал в ближайший переулок и рыдал, потому что блять… это было пиздец как больно и мерзко. Но я терпел, все ради нее… А потом мне сказали, что есть еще клиенты со специфическими вкусами, извращенцы — образно говоря. Они любят все эти игры со связыванием, ремнями и прочей атрибутикой, и платили они за свои игры в два раза больше, чем за стандартный секс. И конечно, угадай, кто согласился стать еще и подстилкой для извращенцев, как только сказали «в два раза больше»? Правильно, не я, потому что это было стремно, я боялся, но я потом все равно согласился. Потом, да, а лучше бы сразу… Чимин боялся прерывать этот рассказ, поэтому он просто потерся щекой о теплую грудь Юнги и продолжал слушать рассказ. — Итого, я ебашил на трех работах, обычно я спал три или четыре часа в день, потому что утром были вызовы, с обеда до ночи смены в баре, а ночью я писал песни на заказ. Охуенная жизнь, ничего не попишешь. Самым тяжелым в этом всем были вызовы — после них я был буквально убит, и морально, и физически, но с них я получал больше всего денег, так что, отказываться от этого я не мог. И сейчас не могу, я связан договором, и мой последний день будет как раз через два дня. Потом я свободен. Всего лишь завтра и послезавтра, и я свободен… И думая сейчас обо всем этом, я понимаю, что я был идиотом — надо было сразу согласиться на спец-заказы, ну били бы меня, связывали, к кляпу я тоже уже привык, зато я бы успел… Я точно подсчитал, я бы успел, и это… От этого больнее всего. Я бы мог успеть, если бы засунул свои гребаные принципы в задницу, наступил на горло своим страхам и сразу работал с этими «специфическими» клиентами. Но увы, я идиот. Я тварь, которая не смогла этого сделать, я не смог спасти собственную маму, потому что боялся боли. И сейчас я эту боль полюбил, потому что тогда боялся. Когда мне больно, я говорю себе: «И вот это ты не мог потерпеть? Ты не мог потерпеть эту боль?! Ты мог спасти ее, но не сделал этого, поэтому терпи боль сейчас, раз не смог тогда…» Но сейчас — это уже слишком поздно. Поэтому, у той садистки я прошу еще удары, а того мужика, с которым был сегодня, я прошу связывать меня сильнее и стискивать до скрежета зубов. Это мое наказание, это… Я заслужил это. Боль. Страх. Жестокое обращение, я заслужил его. Иногда я хочу, чтобы ты ушел, чтобы сделал мне больно, чтобы я страдал, потому что я не заслужил тебя, ты слишком добр ко мне, ты слишком хорош для меня. Придуши меня, а? Потому что от тебя это будет приятнее, чем от того мужика. Или, может, дай мне пощечину, чтобы я заткнулся. Жаль, что ты не можешь жестко трахнуть меня и обозвать всеми самыми грязными словами мира, потому что я хочу этого. Я хочу, чтобы даже ты относился ко мне жестоко, потому что так и должно быть. Я должен сполна получить всю боль, которую не получил, и затем я должен умереть, потому что не заслужил жить. Прости… Ты не должен это слушать. Хочешь уйти? Уходи, пока еще можешь, но если ты уйдешь в самый последний день, то это будет даже лучше, потому что мне будет еще больнее. Хм, а это идея… Юнги прервался на секунду, подняв голову Чимина за подбородок так, чтобы заглянуть ему в глаза — а глаза у него были красными, и нос тоже, и губы распухли, и это не от тех поцелуев, а от слез. — Какая идея? Что еще ты придумал, чтобы извести себя? — глухо спросил Чимин, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, но не получилось. — Я прошу тебя уйти. В самый последний день выбери момент, самый неожиданный, и просто уйди, и оставь меня. Чтобы мне было особенно больно, чтобы я весь день надеялся, что ты не уйдешь, а когда ты сделаешь это, чтобы я страдал. Потому что я буду. Потому что заслуживаю такого отношения. — Ты думаешь, что я смогу это сделать? — тихо спросил Чимин. — Ты думаешь, что я смогу так ранить тебя? Ты плохо меня узнал за эти дни… Чимин прижался к нему сильнее, оставив мягкий поцелуй на его груди, а затем на шее. — Я не уйду от тебя, потому что не хочу. Даже если это твое предсмертное желание — я не буду его выполнять. Не хочу. — Ладно… «Я уйду сам…» ~~~ «Почему ты такой? Почему до сих пор такой добрый? После того, что я рассказал, я, наверное, не вызываю у тебя ничего, кроме жалости и презрения. Мам, почему он со мной? Ты послала его мне, да? Это твое наказание для меня? Или подарок перед смертью?.. Я не понимаю. Я хочу его, хочу остаться с ним, я не хочу умирать, хочу жить вместе с ним, видеть его каждый день, чувствовать его, люб… да, любить его, блять, любить! Хочу любить, хочу… Что-то я слишком многого хочу. Прости…» ~~~ — Ты живой человек, Юнги, в твоей сути хотеть жить, а не жаждать смерти. — Значит, я уже не человек, — хмыкнув, проговорил Шуга. — Моя мама тоже хотела жить, но я не смог дать ей этого, не смог помочь ей выжить, потому что был слабаком. Это мое искупление. Так я это воспринимаю. — Я не думаю, что твоя мама хотела бы, чтобы ты так изводил себя… — Чимин заглянул в глаза Юнги, но не увидел в них ничего, кроме пустоты. «Он выдохся, окончательно потерял смысл. Всё, я не успел…»