Твой выбор

Мой взгляд рассеянно блуждал по измазанным металлическим стенам изолятора Аркадии номер восемь. Их холод прошёлся раскаленной лавой по нервным окончаниям кожи. Однако, очередной оксюморон. Если быть точнее, то я находилась в камере предварительного следствия. Тяжёлые болезненные воспоминания, словно свежие ростки после пожара в лесу, поднимались в памяти из-под пепла с каждым пройденным квадратным метром. Вопреки всему эта часть корабля осталась дрейфовать в космосе, бережно храня те самые столь далёкие от истины пейзажи Земли, которые я чертила контрабандным грифелем, стирая кожу пальцев в кровь. Тогда, одержимая болью и яростью, возникшими после смерти-убийства отца, я стремилась скоротать последние месяцы жизни в этой чёртовой консервной банке как можно ярче: не анализировать прошлое каждый день, не бередить душу воспоминаниями о семье, не предаваться панике. Не ждать надвигающуюся смерть. Потому что жить, несмотря на то, что мне больше нечего было терять, хотелось. И сильно. А все же кое-что у меня не отобрали. Меня саму. Наверное, именно поэтому, дабы оставить после своего бессмысленного пребывания в мире какой-нибудь малый след, царапинку, да хоть плевок, я, не замечая естественных потребностей и смены часов, писала и писала до умопомрачения, до дрожи рук и судорог пальцев, до чёрных мушек перед глазами, до разъедающей извилины мозга головной боли. В воспаленное сознание приходили образы надуманные или сформированные из прочтенных книг. Я писала видения старого мира — мазню, как выражалась мать. Как ни странно, за все время заключения она побывала у меня два или три раза. Даже не помню. Не пускали её, или доктор Эбигейл Гриффин была слишком занята — теперь уж вряд ли стоит поднимать этот вопрос. Впервые её отправили на встречу ко мне не как мать, а как врача. Я вырубилась на второй неделе заключения от недосыпа и недоедания. И это не впервые я теряла сознание. Очевидно, охранник не смог привести меня в чувство самостоятельно в этот раз. Вторую встречу я плохо припоминаю, мама что-то колола мне в вену и говорила о шансе на спасение. А вот последний ее визит принёс неожиданную новость об освобождении и командировке на Землю. Радиоактивную Землю, как я тогда думала. Да не важно. В то время меня так пожирали эмоции, что даже дышать было больно, а сейчас в груди скреблась тоска, которая едва пробивала себе путь сквозь слои себе подобных, перенесенных когда-то мной за годы жизни на Земле, плохих и ещё хуже эмоций. Казалось, что все вовсе и не со мной происходило. Не я подслушала разговор родителей, не я проболталась Уэллсу, не я потеряла отца, не я, собрав всю волю в кулак, решила на дне Единства объявить людям истину, и, конечно же, не я потратила впустую полгода в изоляторе, украшая стены чёрным грифелем. Не я убила более 400 человек за все свое время пребывания на Земле. О, Боже. — Кларк? Что ты здесь делаешь? — тихий голос резко нарушил атмосферу самобичевания, — все собираются на мостик, ждем только тебя. От неожиданности я слегка вздрогнула, но не обернулась. Этот мягкий тембр может принадлежать лишь одному человеку. Именно он мне и нужен. — Чтобы в очередной раз попрактиковаться в своем остроумии? — вырвалось совсем не то, что я собиралась сказать. На самом деле мне ужасно больно каждый раз слышать от Мёрфи или Рейвен эти обидные, колющие в самое сердце фразочки о моей жажде управлять всеми и убивать. В своих действиях я всегда руководствовалась целью защитить дорогих мне людей. Власть никогда не прельщала меня. Но теперь это неважно. Я вдруг поняла — я готова все отпустить. И на сердце стало так легко… и при этом нет сожаления. Я испытываю радость и спокойствие, осознавая, что Мэди и вся моя семья (и пусть для них я теперь чужая) будут в порядке, мама жива и что, возможно, после криосна ей и Джексону удастся спасти Маркуса. Я сделала достаточно для своих людей, испытала и причинила слишком много боли. Была «привилегированной», другом, принцессой, любимой. Была со-лидером, спасителем, соратником. Была предана и предавала. Но для всех я осталась Командующей Смертью. Порой жители бункера смотрят на меня с испугом, расступаются и преклоняются. Теперь я просто не имею права на новую жизнь в кругу этих людей: слишком много совершенных ошибок, которые тяжёлым грузом давят на хрупкие плечи, и уже протягивают ручонки к шее, оплетая и передавливая её. Слишком много обиды и слез между нами, слишком много недосказанности. Но главное боль. Она давно уже поселилась где-то в грудине, но сейчас боль разносилась молекулами между нами каждый раз, как только я встречалась с тёмным шоколадом его глаз. Давила и уничтожала нас. К тому же существовало еще множество других цветов, которые не устают одаривать меня ненавистью и презрением. Черный омут Рейвен и туманы Джона. И хотя у меня немало причин ответить им тем же, я все же не собираюсь их озвучивать. Еще больше портить отношения перед концом жизненного пути не самый умный ход. Такой багаж негатива в новый мир лучше не отправлять, но и просто оставить его невозможно. Кто-то должен убедиться, что он сгниет вдали от остальных. А раз у меня больше нет сил бороться за себя, да и за других тоже, то я лучший кандидат для работы стража. — Кларк, они остынут, ты же знаешь. Просто нужно время. Мы все сейчас должны проголосовать, а твой голос так же важен, как и голос любого из нашего совета, и не важно, что было в прошлом. Ты вернулась и спасла нас, как и много раз до этого, — Монти мягко опустил ладонь на мое плечо и слегка сжал. — У меня есть к тебе просьба, — уверенным и твёрдым голосом начала я, но в глаза посмотреть ему не могла, — я с Беллами сейчас в напряжённых отношениях и времени, чтобы все это разрулить, нет, поэтому… Он перебил меня. Монти проницательный, порой даже слишком. — Кларк, после криосна проснутся все и вы обязательно все обсудите. Я обещаю. — Нет, Монти, я пытаюсь сказать… Не важно, как бы я не доверяла и как бы не любила Беллами, один раз он уже не сдержал слово, данное мне. Зрачки Монти расширились, когда такое важное признание так легко и бесцветно слетело с моих губ. Услышать его должен был совсем не он. Вот черт. Ещё в те дни на земле, когда нас было только 94 человека, по лагерю вечно носились шепотки про нас с Беллами. У наших приближенных закрались сомнения по поводу подлинности той ненависти, что мы выказывали друг к другу. Девушки, отвечая своей романтической природе, уже давно вздыхали над трагичностью ситуаций. Кто был более циничным, списывали все на банальный недотрах, а кто с мозгами дружил, те молчали. Но каждый в той или иной степени считал, что я и Беллами не просто на одной волне, мы почти всегда угадываем мысли друг друга. Порой я слишком часто вспоминала его объятия, его ухмылку и вибрирующий в моем теле тенор. Да, я уже тогда любила его. Просто боялась. Боялась потерять его так же, как потеряла Финна. Смерть Беллами я точно не пережила бы. Наверное, спустя столько времени получить подтверждение догадок сотенцев было шокирующе для Монти, но он держался молодцом. Лицо, правда, слегка перекосило от удивления. В груди неприятно сжалось сердце. Монти не раз помогал мне, даже не смотря на мои решения, принимал и прощал меня. Беллами он тоже восхищался.

***

Поверить не могу. Как-то, ещё вначале, мы с Джаспером обсуждали возможности этой парочки, если бы два упертых человека не цеплялись за свою гордыню и принципиально не игнорировали друг друга. Однозначно, всем в лагере стало бы легче: метаться меж двух огней, то ещё энергозатратное дело. Но все сложилось так, как сложилось. Сложно было видеть его в том подавленном состоянии, когда он спустя три года после Прайм Фаи, наконец, смирился со смертью Кларк. За год до спуска Беллами подпустил к себе Эхо, и вроде всем казался довольно счастливым. До той поры, пока однажды я и Мёрфи не засиделись после ужина до глубокой ночи за партией в шахматы и не стали свидетелями бредущего силуэта этого с виду полностью восстановившегося парня. Звуки его неустойчивой походки разбавлялись плеском моего самогона в бутылке. Проследить за пьяным Беллами, как два пальца об асфальт. Он шёл именно в эту часть корабля, где сейчас я обнаружил Кларк. С тех пор, чем чаще заводились разговоры о возвращении на Землю, тем чаще Блейк пропадал здесь. Знал ли он, что этот изолятор был темницей Принцессы? Скорее всего нет, но может чувствовал. Никто из сотни не мог так рисовать, как Кларк. — Кхм, — оценив, что сказала, Кларк попыталась перефразировать, — может я погорячилась со словами, но я хочу, чтобы ты понял — сейчас я могу доверять лишь тебе и Харпер. Прошу вас — позаботьтесь о Мэди, оберегайте от ошибок, совершенных нами. Вы как никто способны положительно повлиять на неё, — как только речь зашла о Мэди, её голос дрогнул и выдал истинные эмоции хозяйки. Боль разлуки и в тоже время пугающее спокойствие угадывалось в нем, — мама будет занята Маркусом, всем этим Вонкру я не верю, Эхо также отпадает. Я еще помню, как она себя вела, когда служила Роану. Не хочу, чтобы Мэди попала под влияние этой помешанной. Гая… боюсь, что Гая ещё не скоро оправится от своей раны. К тому же, все ещё остаётся опасность со стороны Октавии… Кларк не могла остановиться, её немного потряхивало, однако она твёрдо решила идти до конца. — Подожди Кларк, о чем ты? — пораженно прошептал я. В голове никак не укладывалось, к чему Кларк изливает мне свои беспочвенные страхи. Все и так прекрасно знают, что блондинка не отходит от своей малышки, оберегает её и днем и ночью. Я просто не хотел верить в тот единственный вариант, что крутился у меня на языке. Она повернулась — пустота смотрела мне в глаза. И дрожь пробрала все мое тело. Так смотрел на меня Джаспер. — Я не собираюсь ложиться в криокапсулу. ***

Семь дней назад

Черт. Черт. Черт. Черт. Что же я творю? Вру маленькой девочке, сладкой ложью и уговорами вынуждаю ее принять этот фатальный чип для достижения моей цели. Моей ли? Цели, которая точно не оправдывает средств ее достижения. Выбирать необходимый для выживания путь посредством разума для меня, как оказалось, слишком болезненно. Как ты с этим справлялась, Кларк? Замолкшее на долгие шесть лет сердце тоскливо жмется в груди, хрипя дрожащим голосом «Это ошибка!» Но холодный разум непреклонен в своем выборе: «Командующая сможет найти достойный выход, отличный от плана массового самоубийства Бладрейны. Не мешайся, ты уже достаточно натворило в свое время». «Но ты предаешь их». «Дело сейчас важнее». И сердце беспомощно тонет в агонии своих чувств. Моя сестра — моя ответственность, верно? И я ничего не имею против. Но тогда почему сейчас я не могу дышать, словно нахожусь под гнетом этой самой ответственности? Ведь так было не всегда, что же изменилось? Должно быть, причина в том, что теперь есть только жестокая Бладрейна, а моя Октавия мертва. Она, как фарфоровая кукла сломалась под тяжестью проблем собственного народа. Власть опьянила ее настолько, что она потеряла себя, свое достоинство и свои принципы. Бладрейна заняла тело сестры и диктует свои правила, ведет не только Октавию, но и нас всех в бездонную пропасть. Ведёт на смерть. Васильковые глаза Октавии приобрели нестираемый свинцовый отблеск горя, они слепы и не видят общую картину развернувшейся игры на единственном пригодном для жизни уголке, она не замечала и до сих пор не замечает безумия своих поступков, их последствий. Голод, беспорядки, одиночество. Смерть. Неужели этого не хватило им в бункере? Что вообще там произошло? Конечно, то, что они пережили долгие шесть лет под землей с минимальным уровнем условий для этого — просто чудо. Глубоко под метровыми пластами бетонных плит наглухо стирались грани старого мировосприятия. Грани дозволенного. Замкнутое пространство и невозможность скрыться от чужих глаз, ежедневное давление от осознания ближайшего будущего. Осознания того, что этого будущего просто — напросто могло и не быть. Бункер стал укрытием от стены радиоактивного огня, но в любой момент он мог стать их саркофагом. Если каждый день засыпать и просыпаться с этими мыслями, то можно просто сойти с ума. За завтраком, обедом и ужином играть в игру «а что если?» А что если их, к примеру, завалит камнями? А что если недостаточный уровень гигиены приведёт к массовым заболеваниям? А что если запасы еды закончатся раньше того, как они смогут выбраться? А что если удастся выйти, но снаружи лишь мертвая пустыня? Мы пережили подобное в космосе. С трудом. Большим и болезненным. Система жизнеобеспечения могла отказать в любой момент, каркас станции понемногу изживал себя, и могли возникать утечки. А если в течение пяти минут утечка, даже самая маленькая, не обнаружится — здравствуй, дрейф шести тел в открытом космосе. Поэтому мы установили график дежурства на случай, если поломка произойдет во время нашего сна. А рядом с дежурным всегда спал механик. То бишь Рейвен или Монти, бедняги. Иногда Эмори. Ни один человек, не ощущавший, как жизненно необходимый, пусть и искусственный воздух ускользает из альвеол, не сможет понять, каково это — каждый раз прощаться друг с другом перед сном, опасаясь, что сегодня, возможно, последний день, когда вы видитесь. Последний день, когда вы дышите. Но мы справились, мы помогали и поддерживали каждого. Проблема одного в мгновение ока становилась всеобщей. Мы были одной семьей. Мы стали одной семьей. В бункере же, видимо, люди не желали объединяться ради общей цели — выжить. Или им никто не подал примера. Со временем каждый сталкивается с необходимостью подстраиваться под изменившийся уклад жизни, выбирать меньшее из зол, но при этом терять человечность нельзя. Но они потеряли. Она потеряла. Даже если обстоятельства ломают, даже если мир ломает нас, необходимо продолжать борьбу. От нас зависит будущее человеческой расы, мы обязаны выжить. Это наш долг. История не имеет сослагательного наклонения, однако это не мешает мне продолжать задаваться вопросом «А поменялось бы что-нибудь, если бы я остался с сестрой в бункере, если бы исполнил свой долг перед О и мамой»? Глупым вопросом, конечно, но все же. Я сделал свой выбор — отправился спасать Рейвен и остальных, втянув во все еще и Кларк. Если бы я поступил иначе, то мы с Кларк остались бы в бункере, были бы рядом все эти шесть лет. Но тогда погибли бы Рейвен, Эхо, возможно даже Мэди. И все же я пожинаю горькие плоды своего выбора. Но не жалею. Почти нет. Ситуация требует радикальных методов, и если никто не готов их использовать, то я сам возьму на себя данную роль. Решения Бладрейны губят и так немногочисленные остатки человечества, а надвигающаяся война искоренит нас всех с лица Земли. И уже неважно, чей ты воин Трикру или Вонкру, Хеды или Диозы, добра или зла. Я должен помешать этому. Пусть и такими обманными действиями. Пусть через предательство дорогого человека. Она поймет. Всегда понимала. — Мэди, ты готова? — терпеливо спросила Гая, хотя в их ситуации каждая секунда была ценнее кварка*. — Пламя поможет мне спасти Кларк? — неуверенный детский голос звонко отозвался от стен. — Оно поможет спасти всех, — я сам не верил в свои слова, но утопающий будет хвататься и за соломинку. — Тогда я готова. Девочка довольно шаткой походкой приблизилась к нам, ожидая начала церемонии. Гая пребывала одновременно в двух диаметрально противоположных состояниях души — эйфория от вознесения истинной Командующей и выполнения долга перед орденом сливалась с тревогой от совершенного предательства. Октавия не заслужила подобного, но Гая была вынуждена так поступить. Она должна была. — Да пребудет с тобой сила Командующих, и да не покинут они тебя до смертного часа, — раздался шепот Гаи на траселтанге, когда она прочертила кровью вертикаль на лбу малышки. Назад пути нет. Прости Кларк. — Я принимаю вас, — ответила девочка заранее выученную фразу для пламени. — Будь сильной, Мэди, — попытка неуверенной поддержки с моей стороны. Но она помогла ей немного успокоиться. Шум снаружи усиливал страх и подгонял нас к действию. Гая тихо произнесла заветные слова, и чип активировался, его свечение завораживало, но наслаждаться не было времени. После того как серебристые псевдоподии ласково поместили чип в нужную точку, Мэди закричала не своим голосом и рванула вперёд, но не прошла и трех шагов, как потеряла сознание. Успев подхватить падающее детское тельце, я в отчаянии и непонимании уставился на Гаю.

***

Поначалу кожа на шее отозвалась непродолжительным легким зудом, но прошла лишь пара секунд, и сознание затопила жгучая боль, отзывающаяся во всех нервных окончания моего тела. Создавалось ощущение, что все мои воспоминания очень быстро и хаотично пролетают в голове, сменяясь картинкой за картинкой. Кларк. Она только что нашла ягоды, которые назвала клубникой. Я все ещё помню их вкус. Звёздное небо и тихая песня моей грустной мамы. И снова Кларк, она плачет. Вот уже второй год, как мы не получаем никакого ответа из космоса. Чистая кристальная вода, плеск и, смех — наш первый незагрязнённый радиацией ручей. А вот Кларк ранена, но… это же мой капкан. Мое самое первое воспоминание о Кларк. Светлые волосы сменяются на тёмный размытый силуэт длинноволосой женщины, ласково баюкающей меня, вот обломки дома и изуродованные радиацией трупы, та же женщина, но уже лежит на мне, крепко держа в мёртвых объятиях. И вновь Кларк с длинными белыми волосами горько плачет, умоляя меня не умирать. Стоп. Что? Снова Кларк, но она смеётся и гладит меня по щеке. В её волосах переливается солнце. Она явно моложе. Худой лысый мужчина в плаще. Он ругается с Кларк, наставляет на неё меч. О, нет! Всё хорошо, это хранитель пламени, — подсказывает голос в голове. Кларк у каких-то металлических ворот, она шокирована и обижена, а ещё кричит о чем-то. Рыжий мальчик, нападающий на меня с мечом. Он стремительно несётся, рука яростно сжимает рукоять, но в глазах слезы. Кто? Эрик. Это больше не мои воспоминания, они не принадлежат мне. Нет, они твои, теперь и твои тоже, — продолжал голос. Всё смешалось, звуки и изображения превратились в сплошное месиво, в комок, пульсирующий различными тонами эмоций. Воспоминания накатывали с большей силой, я уже не могу различить картинки. После пришло осознание, что меня больше нет. Я есть, и одновременно нет, как таковой, меня — нет. Я часть чего-то намного более важного, чем просто человек. Голова разрывалась от внутреннего давления, мне теперь казалось, что возникший с принятием чипа легкий шепот голосов нарастал с геометрической прогрессией, в конце концов он перешел в оглушающий гул, разобрать, что они кричали, не представлялось возможным. О боги, моя голова сейчас взорвется! Жар разрывал вены, кровь бурлила, тело сотрясалось в судорогах. Я словно горела заживо.

***

Я не мог нормально дышать, все тело парализовало, и я должен был просто наблюдать за бедной девочкой. Тело Мэди неподвижно лежало на алтаре, её бледные губы лишь неразборчиво шептали на языке лугового клана, членом которого она когда-то являлась, как рассказывала Кларк, но теперь она Мэдди Гриффин — дочь небесной. Если с ней что-то случится, я никогда себя не прощу.

***

Боль вспышками продолжала взрываться по всему телу, утягивая моё сознание в кромешную пустоту. Так страшно, здесь ничего нет, я не хочу! Но внезапно в этой мертвой тишине спасением стал мягкий голос первой Командующей. «Да здравствует новая Хеда! Кровь от крови моей. Да будет так».