Напиши на моём запястье

The Everly Brothers Lyrics — All I Have To Do Is Dream Что же связывало Оби-Вана и Квай-Гона и связывало ли их что-нибудь вообще? Возможно, Энакину показалось или он неправильно что-то понял? Определенно, он снова постучит в дверь Оби-Вана, но не задаст вопрос в лоб. Он должен будет сам выяснить, причём таким хитрым способом, чтобы художник ни о чем не догадался. Скайуокер уже много раз обжигался, когда хотел узнать чью-то тайну, и это преподало ему урок. Теперь он абсолютно точно понимал, что торопиться не следует. Энакин появился всё на том же пороге уже третий раз за два дня и, как всегда, постучал по двери, намереваясь зайти. Пару минут он не слышал ответа; с трудом подавляя нараставшую в душе тревогу, он постучал снова и снова. Отчаяние заполняло его сердце. Что, если Оби-Ван ушел? Он вполне мог сделать это. У него, возможно, были дела — ведь он художник. Прямо сейчас он мог сидеть на крыше какого-нибудь дома, изображая на холсте вечернее небо. Но ведь ворота в его особняк были открыты. Хотя, судя по нему, ему было всё равно, пробрался ли бы кто-нибудь во внутренний двор, а оттуда — в дом. Энакин уже хотел развернуться, когда заслышал странный шорох в доме. Он припал ухом к деревянной поверхности, прислушиваясь, и совсем скоро шум затих. Он уловил звуки шагов. Был ли это Оби-Ван? Скайуокер приложился к двери ещё крепче, пытаясь заметить ещё хотя бы что-нибудь, и тогда она со скрипом раскрылась, а он сам распластался на полу, прямо под ногами Кеноби. — Впредь будешь знать, что подслушивать нехорошо, — раздался укорительный тон. — Я думал, кто-то пробрался в ваш дом! — воскликнул Энакин, потирая плечо — он сильно ушибся. — Да кому нужен мой разваливающийся дом! — хмыкнул Оби-Ван. — Ладно, вставай, — и он подал руку — слегка шероховатая и грубая ладонь коснулась изящной ладони Энакина. — Я уж испугался за тебя, ты ведь не пришёл утром. — Правда? — Энакин в радостной улыбке вскинул брови. — Нет. Скайуокер закатил глаза. На секунду ему показалось, что Оби-Ван тоже посвящает ему свои мысли, но все это вышло лишь ещё одним саркастическим замечанием. — Утром я был на выставке, — отрапортовал Энакин. Ему жуть как хотелось спросить про картину Квай-Гон Джинна, но он останавливал себя. Нельзя было делать этого сейчас. — И чего пришёл? — Вас проведать, — Энакин протянул руку для пожатия. — Нечего меня навещать, — Оби-Ван проигнорировал его жест. — Я искренне не понимаю: что во мне тебя так цепляет, парень? «Быть может, ваши глаза, что сияют ярче сапфиров, ваше тело, что не под силу передать ни одной кисти, ваше мастерство, ваше умение держать карандаш, ваше своеобразное видение мира, ваше горячее, обжигающее кожу дыхание, ваши сигареты, которыми я мечтаю стать, когда они касаются ваших розовых губ?» Энакин пожал плечами. — Не знаю. Оби-Ван вздохнул. — Как же с тобой тяжело. Жил бы себе спокойно, пил, гулял, что там ещё молодёжь в вашем возрасте делает? — Посещает галереи, рисует, пишет стихи, — Энакин поморщился от предположений Кеноби. — Вы ошибаетесь насчёт нынешних предпочтений, деда, — он ухмыльнулся, хотя на вид Оби-Вану было не больше тридцати пяти. — Не деда, а дэдди, — тут же нашёлся он, и Энакин чуть не подавился слюной. Оби-Ван, заметив его замешательство, ухмыльнулся, и Скайуокер впервые увидел хоть что-то подобное на улыбку на его прекрасном лице. — Господи, расслабься, парень, у тебя сейчас глаза выпадут. Энакин издал нервный смешок. — Ладно, признавайся, чего хотел. Скайуокер посмотрел на лицо Кеноби: уставший взгляд, мешки под глазами, бледная кожа, пара морщин. — Как давно вы выходили на улицу? — Вчера, у тебя же на глазах. Энакин покачал головой. — Вы не поняли, что я хочу спросить. Как давно вы гуляли? Дышали свежим воздухом, сидели на лавке под солнцем? Не просто выходили в ближайший магазин за хлебом, а делали неплохой кружок по городу? — Если бы я только помнил… — Оби-Ван сделал глубокий вдох. — Тебе-то какое дело? — Я пришёл вывести вас на прогулку. Оби-Ван, поняв, к чему клонит Энакин, тут же отмахнулся. — Даже не пытайся! Я никуда с тобой не пойду. Послушай, ты же в отпуске, ты наверняка приехал не один, так отправляйся гулять со своей девушкой. — У меня нет девушки, — Энакин с улыбкой покачал головой. — Друзьями? — предположил Кеноби. — Я уже погулял. Теперь хочу с вами. — На что я тебе сдался? Послушай, я уже старый, ни на что не годный бездар… — Вы — один из самых мудрых людей, которых я встречал, — возник Энакин. — Пожалуйста, не откажите мне в одной маленькой прогулке. Заглянем в бар, — протянул он, зная, что точно привлечёт Оби-Вана, — пропустим по стаканчику… — Чёртов искуситель, — Кеноби прищурился. — Ну ладно. Но только — ненадолго. Энакин самодовольно улыбнулся. Эта улыбка сохранилась с ним ещё на очень, очень долгое время…

***

Они просидели в ближайшем баре до самого его закрытия. Сначала пригубили по кружке пива, а за столом разговорились о жизни. Обсуждая городской пейзаж, жителей Барселоны, снующих туда-сюда по улице, так размеренно и спокойно, совсем не как в Нью-Йорке, где, казалось, каждый куда-то спешит и никому нет дела друг до друга. Здесь царила праздничная атмосфера, жара окутывала здания и пляжи, здесь из открытых кафе громко играла весёлая музыка, сочные хиты этого лета, здесь даже облака не спешили накрывать небо. Барселона была городом из совсем другой Вселенной, наверное, оттуда же и был Оби-Ван Кеноби, чей голос отличался шикарным шотландским акцентом. Всё в нём, начиная небрежно уложенными русыми локонами и заканчивая крепкими руками, манило Энакина. Сидя там, за столом, он воображал, как эти ладони скользят по его телу, а губы, которыми Кеноби причмокивал после каждого глотка, закусывают кожу, отчего пару раз у него сбивалось дыхание и пот выступал на лбу. Он наблюдал, как Оби-Ван томно смотрит в окно, смотря сквозь прохожих, видя в городе сказочный, совершенно другой мир, и пока тот был увлечён оживлёнными улицами, Энакин успел увидеть плавные изгибы его шеи и широкие плечи; под футболкой скрывались накачанные мышцы, в глазах играло оранжевое солнце. Господи, до чего же он был красив. Одна из тех греческих скульптур, всегда поражавших воображение Энакина, предстала перед ним в своих изяществе, красоте, заставляя думать: «Да, я знаю, ты будешь поклоняться мне до окончания времён». Да, этот взгляд, что бросал на Оби-Вана Энакин, был таким преданным, таким заворожённым. Исступление поселилось в сердце Скайуокера. То, что он влюбился, он понял ещё ночью, но, казалось, тогда он влюбился недостаточно, а сейчас он таял рядом с Оби-Ваном, который вроде бы ничего не делал, но успевал овладевать им. Как же Энакину хотелось просто дотронуться до его руки и ощутить эту кожу под своими пальцами!.. — Ты меня сейчас глазами прожжёшь, — ухмыльнулся Оби-Ван. — Думаешь, не замечаю, как ты на меня смотришь? — он покачал головой. — Не советую, парень. Энакин тут же потупил взгляд. А когда кафе закрылось, он приготовился провожать Оби-Вана до дома, снова думая, что встретятся они лишь на следующий день, и то — лишь потому, что Энакин сам к нему придёт. Однако у Кеноби алкоголь взыграл в крови, и он, смачно хлопнув Энакина по спине, предложил сделать огромный круг по городу. — Готов поспорить, ты здесь в первый раз. И много ты узнаешь лишь из музеев? Барселона сама огромный музей. Тебе нужно лишь углубиться в тайны её улиц… Он произнёс это, подставляя лицо свежему дуновению ветерка, и Энакину открылась вся его шея, не заслоненная ни тканью рубашки, ни кулаком, упирающимся в подбородок. Целая, крепкая, большая шея, и как же она сводила Энакина с ума! Они шли рядом, а город уже тонул в вечерних сумерках. Трудно было распознать хоть что-то в двух метрах впереди, зато дым от сигареты Оби-Вана, которую он раскуривал, чёткими чертами вырисовывался в воздухе. Его кисть, словно кисть древнегреческого бога, вальяжно двигалась, когда он поправлял свои волосы, а его отрешённый взгляд в пустоту и ухмылка окончательно дополняли образ самодостаточного одиночки, способного соблазнять каждого и одновременно не подпускать к себе никого. Они прогуляли всю ночь напролёт, не замечая ход времени. Ни одна улочка, ни один переулок или проспект не остались без их внимания. Они скрывались в нишах стен, блуждая по старому городу, избегали охраны возле парка Гуэль и незаметно пробирались сквозь небольшие чащобы, что росли по обе стороны проспекта Диагональ. На улицах они подмечали одиноких романтиков, бедняков и редких работников, оставшихся на ночное дежурство. Иногда проезжали автомобили, за ними — мотоциклы, что своим мотором оглушали дорогу в нескольких сотнях метрах позади и впереди. Изредка слышался заливистый смех, изредка каблуки своим стуком оглушали округу. Энакин любил ночь — да кто, чёрт возьми, её не любил?!.. А под конец они забрались на крышу какого-то дома, даже не рискуя быть пойманными, и пока солнечные лучи лениво появлялись из-за горизонта, Оби-Ван приобнял одной рукой Энакина и, второй проведя в воздухе, как бы представляя ему целый город, показал тот мир, который он видел сам. — Это то, что я люблю писать. То, из-за чего я не сплю ночами, дожидаясь рассвета. Разве это не настоящая красота? Город — это целая стихия. Энакин кивнул. Он был заворожён тем, каким красивым всё-таки мог быть этот мир. Вдалеке виднелся собор Саграда Фамилия. Казалось, в его шпилях сосредоточилось всё сущее. Наверное, перед Энакином ещё никогда не открывалось такое завораживающее зрелище. Ему хотелось остаться здесь навсегда. Вот так, с рукой Оби-Вана на плече, от прикосновения которого он вздрогнул, он хотел быть здесь с человеком, которого ему представила сегодняшняя ночь. И хоть сегодня он не сделал ничего особенного, эта ночь была самой лучшей в его жизни.