Напиши на моём запястье

Когда они пришли обратно к особняку Оби-Вана, солнечные лучи тонкой пленкой охватывали Барселону, превращая её каменные здания рыжего цвета в череду персикового света, что распространялся по городу в своей общей гармонии. Оби-Ван медленно, словно сам того не желая, вставил ключ в замочную скважину и повернул его пару раз. Во дворе было тихо, настолько спокойно, что слышен был каждый колышущийся лист, каждое завывание ветра сквозь трубы старого дома отдавались эхом. Где-то вдалеке пели птицы. Наступал рассвет. Кеноби нажал на дверную ручку. Послышался слабый скрип. — Я смогу прийти к вам снова? — надежда засквозила в голосе Энакина, как ветер — между стенами дома. Он увидел, как Оби-Ван кивнул. Кивнул — и развернулся. — За что судьба подарила мне тебя? — вздохнул он. — Я не заслужил этого… Художник сделал шаг внутрь дома. Он наполовину оставался в тени, но его русые волосы все ещё отливали рыжим при слабом свете солнца. — О чем вы говорите? — Энакин в волнении сглотнул слюну. Оби-Ван покачал головой, словно намекая на то, что парень мог давным-давно понять его слова. — Я же вижу, как ты смотришь на меня. Так давай же, смелее. Сделай, что хочешь. Энакин прищурил глаза. Имел ли он в виду то же самое, о чем думал сам Скайуокер? Не совершит ли он ошибки, сделав неверное движение?.. — Что я действительно хочу? — Что гложет тебя с самого первого взгляда. То, от чего ты не способен отречься, как сильно бы ты того ни хотел. Энакин кивнул. Их мысли плыли в одном течении. Точнее — их уносила одна река. Скайуокер медленно поднялся по ступеням, затаив дыхание. Пот каплями стекал по лбу. Что с ним? Не в первый раз он совершает такое, но сейчас он будто приближался к чему-то святому. Он чувствовал, с каким оказывается пренебрежением раньше он относился к этому сакральному, а теперь, когда перед ним стоял Оби-Ван Кеноби во всей своей божественной красоте, он понял, насколько далеко его завела судьба. Встав вплотную к художнику, ученик едва дотронулся до его волос, пытаясь хотя бы прикосновением поверить в происходящее. Затем — слегка наклонился, пытаясь подавить в себе страх сделать все гораздо хуже. Нет; он должен был сохранить мгновение именно таким: священным, нетронутым, хрупким, залитым лучами испанского солнца. Медленно утопая в этом моменте, он прикоснулся своими губами к устам Оби-Вана и тут же почувствовал их вкус — терпкий, мягкий, пока он проникал в них все глубже и глубже, рукой опираясь о косяк двери. Он чувствовал, как Оби-Ван страстно желает ему ответить — и отвечает, делая глубокий вдох и беря в свои руки голову Энакина, будто боясь внезапно его потерять. Они слились в глубоком, наполненным каким-то новом чувстве поцелуе, забывшись в мгновении, оставив реальный мир где-то далеко отсюда. Энакин чувствовал, как ещё чуть-чуть — и накинется на Кеноби, которому давно не хватало нежности — и теперь тот получил её в достойном воплощении. Энакин с нарастающей страстью не отрывался от него; ему даже не нужно было делать глоток воздуха — весь воздух он находил в Оби-Ване. И тогда именно тогда, когда он поверил, что прямо сейчас сможет получить намного большее, чем поцелуй, Оби-Ван отторгнул его, пряча взгляд и отступая на пару шагов назад. Оби-Ван покачал головой. — Нам не следует это повторять, — прошептал он. Сердце Энакина ушло в пятки. — Почему… — лишь смог пробормотать он, все ещё инстинктивно пытаясь дотянуться до заветных губ. — Мы оба знаем: ничем хорошим это не кончится. — Мы ведь похожи. Почему мы не можем быть вместе? — Энакин не верил его словам. Он не верил ничему, что произошло за последние несколько минут. Это была уже какая-то новая реальность. — Я гнию здесь, а ты сгниешь вместе со мной. Посмотри на меня: мне всего лишь тридцать, а я как будто прожил лет сто. Я не хочу больше любить, а любовь — это именно то, что я начинаю чувствовать по отношению к тебе. Любовь оканчивается предательством. — Но могу я… могу ли я хотя бы приходить к вам? Продолжим ли мы уроки живописи? Вы позволите мне оставить о вас хотя бы такую память? Оби-Ван, долго думая, кивнул. Затем кивнул ещё, подтверждая свою мысль. И ещё, ещё, ещё, понимая, что он абсолютно согласен. — Да, — произнёс он. — Приходи. Я буду рад тебя видеть. На этот раз в его словах отчётливо слышалась правда. «Он будет рад меня видеть», — думал Энакин, опьяненный ночью, по дороге домой. «Рад меня видеть…» Три слова, значившие так много…

***

Падме впустила уставшего и счастливого Энакина внутрь с хитрой ухмылкой на лице. — Если ты и сейчас продолжишь говорить мне, что это не роман, я просто тебе не поверю. — Это не роман, — ответил он, облокачиваясь о косяк двери и возводя задумчивый взгляд к потолку. — Это что-то большее. Падме хлопнула его по плечу, её лицо украсила улыбка со смесью радости за друга и печали от того, что теперь она потеряла его частичку, которую он передал другому человеку. Затем девушка обвила руки вокруг его шеи и прижала к себе. — Мой маленький, маленький Эни!.. Как же я хочу, чтобы ты нашёл своё счастье. И он обнял её, и так они простояли, пока Энакин не понял, что валится с ног от усталости. Пора дать себе отдохнуть.