Напиши на моём запястье

Энакин никогда не чувствовал себя столь счастливым. Отпуск, что он проводил в Испании, не ограничился одними походами по галереям и пляжами, которые тоже были его неотъемлемой частью. Но что ему нравилось куда больше, так это внезапное знакомство с самым чудесным человеком, которого он только знал. Каждый день в течение следующей недели он приходил к Оби-Вану Кеноби, беря у него уроки рисования. Вместе они сидели в студии, смотря на город сквозь лучи горячего испанского солнца, и изображали на мольбертах самое красивое, что попадалось им на глаза, а красивым оказывалось всё вплоть до одиноко стоявшего дерева под окном или же старого заброшенного дома, до которого добирались лишь подростки в поисках приключений. Это была прекрасная пора. Энакин до сих пор помнил, как тёплый воздух ласкал его кожу и едва колыхал его кудри. В этой жаре он часто хотел снять футболку и остаться в лёгких шортах, но он знал, к чему это приведёт, а потому сдерживался, только искоса поглядывая на то, как Оби-Ван расстёгивает три верхние пуговицы и представляет его взору грудь, от которой Энакин мог запросто упасть без чувств. Он превозмогал боль, понимая, что ему по каким-то причинам нельзя сблизиться с этим человеком. Но как, чёрт возьми, он хотел этого! Господи, это был именно тот человек, с которым Скайуокер всегда молил судьбу свести себя. И когда она свела, он понял, что им не суждено быть вместе. Совсем скоро он уедет обратно в Америку, оставив Оби-Вана в кипящей жизнью Барселоне. И даже если они будут поддерживать отношения, долго те не продлятся. Энакин понимал это. И не хотел ранить ни себя, ни Оби-Вана. Потому что он был дорог ему. Он уходил ближе к вечеру, чтобы провести время вместе с Падме — как-никак, они приехали сюда вместе. На прощание он лишь слабо пожимал руку Оби-Вану. Тяжело было нести этот крест даже вдвоём. Но у них был свой собственный мир, заключённый лишь в одном рукопожатии, и когда их ладони касались друг друга, они ощущали ту самую близость, о которой мечтали в глубине души. И почему, почему это происходит с ними? Разве они не заслуживают счастья? Оби-Ван долго провожал Энакина взглядом, стоя на своей кухне и попивая прохладительный напиток. Затем, когда понимал, что парень выпал из его поля зрения, отворачивался и прокручивал в памяти все события, что произошли за сегодня. Как подросток, он ценил каждое прикосновение рук, когда учил Энакина технике рисования, каждый случайный взгляд, такой восхищённый, направленный в его сторону. И почему они не могли разобраться в отношениях? Ведь всё было так запредельно просто — и ужасно запутанно. Он отворачивался, уходя в свою комнату, но — что это? В его поле зрения попала крохотная вещица, блокнот на спирали. Он лежал на барной стойке, рядом с которой Энакин часто стоял, когда они решали сделать перерыв и освежиться. Оби-Ван, улыбнувшись, повертел его в руках, понимая, что Энакин, возможно, оставил его здесь, чтобы вернуться, а может — и вправду забыл его здесь. С лукавым интересом Кеноби пролистал страницы с ухмылкой на лице, но когда он увидел содержание рисунков, то уголки губ моментально опустились вниз. На каждой странице был изображён он. В чёрно-белых тонах, в разных позах — вот он затягивается сигаретой на собственной кухне, вот он пьёт пиво в кафе перед их совместной ночной прогулкой, вот он срисовывает портрет, что висит на стене в его студии. Наконец, он сидит на крыше трёхэтажного дома, освещённый предрассветными лучами. Его изящная кисть, подбородок, глаза, черты лица, крепкая шея — всё это было изображено на белых листах. Энакин зарисовывал его в самых разных ситуациях, словно пытался сохранить их в своей памяти. Оби-Вану было уже за тридцать, он повидал много шедевров в своей жизни, но краше всех он признавал эти наброски на скорую руку, словно фотографии себя самого. Они передавали все его настроения в одном кадре, все его индивидуальные черты, мысли, чувства — всё это Энакин смог показать так умело, что Оби-Ван в искреннем изумлении, боясь упасть, облокотился о стену, вновь и вновь перелистывая блокнот. По его щеке скатилась одинокая слеза. Он любил Энакина. А Энакин любил его. Так какого чёрта они сами усложняют себе жизнь?! Ведь она для того и дана, чтобы наслаждаться ею. И тогда Оби-Ван понял — понял, что хотя бы на один момент, но они должны стать счастливы.

***

Echosmith — Get Into My Car Стоял жаркий июльский день. Настолько жаркий, что, казалось, листья на деревьях вот-вот пожухнут и опадут от груза тёплого воздуха, что они еле сдерживали. До конца отпуска оставался один день. Энакин поднял руку наготове с кистью, обмоченной в краске. Он тщательно обводил контур храма, изображённого на холсте. Полторы недели тщательной работы — и он смог добиться того результата, за которым приходил. Теперь он собственными руками изображал те волшебные пейзажи Барселоны, которыми когда-то восхищался в галерее, перед обаянием которых не мог устоять — настолько, что это завело его в студию Оби-Вана Кеноби, в чьих глазах он смог потеряться на долгие, долгие дни и ночи. За окном не было слышно даже ветра. Казалось, весь мир замер вокруг них. Замер в ожидании чего-то большего, о чём никто не мог подозревать. Последний день здесь, рядом с ним, рядом с его взглядом и руками, в объятии драпировки и красок, мольберта, холста, картин на стенах. Что он будет делать потом? Что они оба будут делать потом? В эпоху технологий именно они и связывают людей, но именно они и разделяют их на расстоянии. У них не будет общего будущего, даже если они постараются поддерживать связь, и Энакин знал это. И это его убивало. Ещё один мазок — на полотне появился шпиль. Луч солнца пробился сквозь него, даря ему новую жизнь. Энакин бы улыбнулся собственному достижению, но в сердце у него появилась печаль. Он чувствовал, как должен был прожить этот день так, как никогда ещё не жил. Он должен был прожить его полностью, по максимуму, чтобы потом, спустя несколько лет, вспоминать о нём как о самом лучшем дне в своей жизни. Ещё один мазок — и краска падает на его футболку. Оби-Ван прошёл мимо со стаканом газировки в руках — сегодня всему городу хотелось охладиться. Кеноби снял свою рубашку, оставшись в одних шортах, но даже сейчас ему было невыносимо жарко. Хотя — кто знает, по какой причине он не мог остыть? Энакин старался не смотреть в его сторону. Пусть краска остаётся на футболке, это будет ещё одним воспоминанием. Но он писал — и писал ещё, пока окончательно не заляпал дрожащими от волнения руками свою одежду, мольберт и пол. — Ну ты молодец, — послышался критичный тон Оби-Вана. — Чёрт с ним, с мольбертом, он давно испорчен, иди хотя бы сними краску с футболки. Ацетон в ванной. Что Энакин и сделал. Нашёл в ящике банку с растворителем, снял футболку, замочил её и после этого ополоснулся водой, чтобы остыть. Даже с открытыми окнами в доме было ужасно душно. Он вернулся в студию полуголым под оценивающий взгляд Оби-Вана, изящно, как всегда, держащего в руках стакан с газировкой. — У тебя ещё половина картины не дописана. Ты не уйдёшь отсюда, пока не закончишь работу. «Я не уйду отсюда, даже если вы прикажете мне это сделать». Энакин подкашивающимися ногами опустился на табурет, снова беря в руки кисть. В чём проблема? Он часто показывался без майки практически везде — перед Падме, на пляже, даже на балкон своего дома выходил, господи, да ведь это было нормально! Тогда какого чёрта он чувствовал это давление под взглядом Оби-Вана?.. Дрожащими руками он попытался вывести контур, но тут же плавная линия выехала за пределы, очертив в прорисовывающемся небе коричневую полосу. Послышался тяжёлый вздох Кеноби. — У тебя ведь всё получалось! Давай же, помогу. Оби-Ван, отставив стакан с газировкой, вплотную приблизился к спине Энакина — так, что тот почувствовал, как их тела соприкасаются и липнут друг к другу от жары. Горячее дыхание Оби-Вана обжигало его кожу, пока тот, крепко хватая руку Энакина, прорисовывает нужные черты храма на полотне. Ладонь Скайуокера обмякла в этом жесте, и он уже не мог думать ни о чём другом. перед собой он видел не храм, а то, как Оби-Ван этими же руками ласкает его тело. И тогда Энакин, перехватив его ладонь и откинув кисть прочь, направил руку художника к своей груди. Пальцы Оби-Вана пробежались по выступающим мышцам, кожа покрылась мурашками, несмотря на удушающую жару. Его ладонь, управляемая Энакином, по очереди коснулась сосков, двух напряженных выступающих точек, мгновенно поднявшихся, как только их задели; затем перешла к загорелой коже на шее — результату многочасового возлежания на пляже и принятия солнечных ванн. Крохотными шагами пальцы проходили по кадыку; Энакин, выдохнув, выгнул шею, устремив взгляд в потолок. Оби-Ван обдавал волосы горячим дыханием и тяжело дышал Энакину в ухо. Под его руководством рука Оби-Вана проскользила вниз, ощущая под собой рельеф кубиков пресса. Ни один изгиб тела не утаился от её прикосновения, Оби-Ван словно изучал его, как изучают карту, подмечая каждую мелочь, обнаруживая самые потаенные места, куда ещё никому не был открыт доступ. Каждое его прикосновение вызывало дикую дрожь, бедра сковывались в агонии. Не в силах больше выдержать такой напор, Энакин устремил руку Кеноби вниз, под шорты. Оби-Ван в изумлении на него посмотрел, словно боялся продолжить. Он увидел короткий и быстрый кивок Энакина, будто призыв к действиям, и тогда он легко, почти незаметно коснулся его губ своими. Коснулся — и оторвался, его глаза забегали, на лбу проступили первые капли пота. Энакин обхватил его голову руками, не давая ему уйти, и припал к нему устами, словно без них он не мог дышать. Словно это было его последнее прибежище. Он не способен был сделать и вздоха, целуя его губы, закусывая их и оттягивая, а взамен слышал тихий бесстыдный стон. Стон, который он распознал как призыв к продолжению. Этот зов человека, которому был нужен другой человек. Зов приглушаемой страсти, которой не позволяли выйти наружу. Энакин нащупал пуговицы и по очереди расстегнул их, гладя кожу и зарываясь пальцами в волосах на груди. Он мял её, пытаясь овладеть этим телом, будто это дарило ему новую жизнь. Рубашка мягко слетела с плеч Оби-Вана и упала на пол небрежной драпировкой. Энакин собирался выпустить неуемную страсть и позволить ей накрыть их с головой.