Напиши на моём запястье

Они лежали посреди драпировки, опьянённые собственной страстью, потные от удушливой жары, объятые лучами солнца, сочащимися сквозь окно. Пылинки витали в воздухе и собирались в огромную стену, ложились на пол, стены, банки с краской и растворителем, мольберт, табурет, кисти. Энакин прижимался губами к губам Оби-Вана, не позволяя себе насытиться этой захватывающей любовью. Он целовал его губы, нос, глаза, шею — целовал так аккуратно, насколько мог, боясь причинить ему боль. Только что он витал в облаках и он не был уверен, вернулся ли он обратно. Он хотел остаться здесь навсегда. Раствориться в этом мгновении. О, он знал, как уже сегодня ночью будет страдать, а назавтра в его душе поселится убивающая горечь по утраченной любви. Но он всё равно не позволил себе сдержаться. Господи, что он делает с ними обоими? Не время думать сейчас. Энакин обхватил голову Оби-Вана обеими руками, приблизившись к нему, и, глядя в синие, полные счастья глаза, проговорил: — Я люблю тебя, Оби-Ван. Он не просто хотел сказать это. Он хотел прокричать это с крыши, крыши Саграда Фамилия, чтобы его услышал весь город — о нет, даже весь мир. Оби-Ван грустно улыбнулся и, проведя ладонью по кудрям Энакина, ответил: — И я люблю тебя, Энакин. Какого чёрта моя жизнь не протекает рядом с тобой? Как же Скайуокер счастлив был слышать эти слова! Как же они его… убивали… Он откинулся на спину, глядя в потолок, как смотрел ещё недавно, когда пальцы Оби-Вана пробегали по его шее. — Прийти к тебе было моей лучшей идеей — и в то же время самой худшей. — Теперь ты узнаешь, что означает курортный роман, — попробовал усмехнуться Оби-Ван, но в этой усмешке не читалось ничего больше осознания утраты. — Это больше, чем просто роман, — прошептал Энакин и не заметил, как на глаза выступили слёзы. Оби-Ван не отвечал. Он попросту не знал, что ответить. А затем он, так же откинувшись на спину, схватил какой-то тяжёлый предмет и поставил между собой и Энакином. Скайуокер в нескрываемом любопытстве повернулся. — Что ты хочешь сделать? — он старался задать вопрос спокойно, но дрожащий голос выдавал его. — Давай сюда руку, — только и ответил Кеноби, обмакивая кисточку в синей краске. Энакин видел, как с внутренней стороны его левого запястья прорисовываются голубые буквы. Оби-Ван старательно выводил какую-то надпись, полностью сосредоточившись на ней. По завершении он позволил Энакину взглянуть на проделанную работу, и именно тогда Скайуокер увидел шесть букв поверх своих вен. «Оби-Ван», — гласила надпись. Кеноби вывел своё имя на память. Пусть краска и сотрётся в ближайшую неделю — так они хотя бы будут держать образ друг друга перед глазами. Ни о чём не раздумывая, Скайуокер проделал то же самое, и теперь на кисти Оби-Вана виднелась изящная надпись, принадлежащая руке настоящего художника. «Энакин». Они подписали друг друга. А зачем — не знали сами. Наверное, от безысходности. — Как мы будем теперь… — проговорил Энакин. — Мы можем звонить друг другу… писать… — Мы ведь оба знаем, что долго это не продлится. — Я не хочу тебя терять. — И я. — Ты самое лучшее, что случалось со мной в этой чёртовой жизни, Энакин. Скайуокер позволил слезам крохотными прозрачными бусинками упасть на пол. — И кто только придумал эту любовь?

***

The Poni-Tails — Born too late — Как мне тебя запомнить? — Энакин аккуратно провёл пальцем по лицу Оби-Вана, изучая каждую его черту и мелочь. Он надеялся, что когда-нибудь, возможно, вспомнит эти глаза и губы, что однажды жадно целовал. Оби-Ван накрыл его руку своей и снял с лица, крепко сжимая. — Нарисуй меня. И Энакин тут же оказался возле мольберта, готовый рисовать портрет с самой восхитительной натуры в его жизни. Кеноби лежал, окутанный драпировкой, и её синий цвет выделял в оранжевом свете его глаза-сапфиры. Энакин хотел запечатлеть его таким каким видел сейчас, на мгновение счастливым и беззаботным. Это был их последний вечер вместе?.. На холсте показались очертания его головы, подпирающей её руки, груди. Это был далеко не Оби-Ван Кеноби, это был древнегреческий бог. Бог, которого сумел изобразить обыкновенный человек. — Мы ведь потеряли столько времени… — прошептал Энакин. — А теперь теряем друг друга, — вздохнул Оби-Ван. — Знаешь, почему я боялся любить тебя? Энакин с любопытством взглянул на него, заодно примечая основные черты его тела, на которых стоит сделать акцент. — У меня тоже когда-то был курортный роман, — начал он, и история Оби Вана озарилась солнечными испанскими лучами. Молодой, подающий надежды художник прибыл в Барселону в возрасте двадцати шести лет. Он писал собственную книгу про живопись и, с целью разузнать как можно больше малоизвестных фактов про искусство, стараясь сделать свою книгу неповторимой и оригинальной, прибыл в Испанию. Он обосновался в гостинице на две недели и приходил в номер лишь ночью, чтобы поспать, а с рассвета и до самого заката проводил время в галереях, музеях, фотографировал архитектуру и живописные городские пейзажи. Барселона полностью поглотила его. Он часто взбирался на крыши домов, пока его никто не видел, и наблюдал за людьми, зданиями, погодой, даже морским побережьем, пытаясь перерисовать их, отобразить красками на белом холсте. Он посещал множество галерей. В одной из них он наткнулся на непревзойдённые портреты, выполненные в далеко не классическом стиле: лица переходили из текстур, изображающих природу. Одинокая пустыня, превращавшаяся в египетский профиль, заросли джунглей, наполовину перекрываемые анфасом. Так Оби-Ван Кеноби познакомился с мастером, достойным своего звания — Квай-Гоном Джинном. Не преминув воспользоваться возможностью посмотреть намного больше его картин, чем те, что выставлены на постоянной экспозиции, Оби-Ван умудрился найти его дом-студию, где все портреты украшали двор особняка. А когда Кеноби наконец встретился с их автором, статным, высоким и бесконечно харизматичным художником, он понял, что это знакоство заведёт в его куда более глубокое русло. Он брал у него интервью. Сначала — задал все формальные вопросы, которые пригодились бы ему в наблюдении. Зачем — осмелился допустить присутствие хотя бы одного из них более личного характера. И так он навещал художника каждый день своего отпуска, знакомясь и знакомясь с ним поближе. А что произошло дальше — было уже слишком очевидно. Даже думать нечего — их обоих, художников, людей творчества, захлестнула волна страсти, и они отдались друг другу со всей нежностью, которая у них только была. Оби-Ван был молод и полон энергии, Квай-Гон начинал четвёртый десяток. Им обоим хотелось чего-то яркого в своей жизни, и они получили достаточно искр. Оби-Ван так и не вернулся обратно. Уладив все дела с документами, он остался жить вместе с Джинном, в его особняке, продолжая свою творческую деятельность. Кеноби выпустил книгу, но только в Испании, и она стала популярной работой среди студентов, увлекавшихся необычной живописью. Они жили счастливо друг с другом, и всё… казалось, что будет хорошо. Но солнечную Барселону как-то раз накрыли тучи. Квай-Гон часто учил его рисовать. Делился техникой, что он сам отыскал, хотел, чтобы его любимый человек творил такие же чудесные произведения искусства. И, помимо портретов, Оби-Ван продолжал писать чудесные пейзажи. Он не забыл о своём хобби наблюдать за городом рано на рассвете и во время заката — это были его два любимых времени суток. И Кеноби на этом не останавливался. Он писал прекрасные, как ему постоянно твердил Квай-Гон, пейзажи, и один из них, тот, что понравился ему больше всего, он решил продать в галерею. Это был вид на город с пятого этажа одного дома, Барселона была залита тёплыми лучами утреннего солнца, которые как будто боялись коснуться её вершин. Ласковое море покоилось, омывая лёгким прибоем жёлтый песок. Внизу красовалась крохотная тонкая подпись чёрными чернилами: «Квай-Гону Джинну». Оби-Ван написал картину в день, когда познакомился с Квай-Гоном. Она значила для него многое. Пожалуй, пусть она найдёт собственной пристанище в выставочном зале. Она достойна взгляда многочисленных глаз. Встреча с директором галереи была назначена на промозглый осенний день. Оби-Ван подхватил вирус, от которого слёг с температурой на неделю. Он попросил Квай-Гона подменить его на этой встрече и договориться о продаже пейзажа. Тот так и поступил. На следующий день в галерее висела картина. Барселона, утренние лучи, даже подпись внизу. С замазанным примечанием. «Квай-Гон Джинн» — вот что она гласила. И авторство на табличке рядом было приписано ему же. Огромный гонорар выпал на его счёт, и вместе с ним Квай-Гон покинул страну, даже не сообщая об этом Оби-Вану. Любовь убили деньги. Оби-Ван остался в Барселоне, закрывшись у себя в доме. Он не мог поверить, что с ним так предательски поступили. Он надеялся выиграть это дело в суде, но прогорал несколько раз и тогда сдался. Особняк Квай-Гона перешёл ему. Изначально Кеноби хотел сжечь дом дотла, чтобы у него не осталось ни одного чёртового воспоминания об этом дне. В конечном счёте, не дав чувствам возобладать над разумом, он продал его, купив старый заброшенный особняк по довольно низкой цене. К тому же отсюда открывался необыкновенный вид на строящийся собор Саграда Фамилия. И с тех пор жил здесь. Уезжать из Барселоны он не захотел. А затем в его жизни появился Энакин — такой же любопытный и настырный художник, который, как и он когда-то, пришёл по зову сердца в место, которое его вело к своей судьбе. Только, в отличие от Оби-Вана, Скайуокер не остался бы со сломанным сердцем и уроком на всю жизнь. А теперь им пришлось бы расстаться. Энакин получал престижную работу дизайнера в известной компании, становился новой звездой Америки. Возможно, он добьётся гораздо больших успехов у себя на родине — всяко лучше, чем сгнить вместе с Оби-Ваном. Наверное, им не стоило встречаться. И почему только судьба так распоряжается?.. Почему она либо даёт всё для счастья и тут же его забирает, либо же даёт только посмотреть на это счастье издали и, дразня, не позволяет к нему притронуться? Энакин покинул дом Оби-Вана в одиннадцатом часу вечера, забрав написанный им портрет. Радость в глазах, которую он планировал изобразить, сменилась скорбью утраты. Стоя на пороге, он подарил ему самый чувственный поцелуй в своей жизни, выражая в нём свою горечь и печаль; слёзы оставляли мокрые дорожки на их щеках, и впервые в жизни они попробовали слёзы друг друга, когда те попали им на губы. Вкус, запомнившийся им навечно.