My great past future. Мое великое прошлое будущее.

В детстве я очень любила читать книги. Я помню, как мы сидели с мамой в их с отцом спальне и, грея ладони и внутренности горячим чаем, что спасал от морозной зимы на улице, читали. Она брала меня на руки, садила себе на колени и, взяв детскую азбуку, старалась меня научить. Та книжонка была с твердой, кажется, деревянной обложкой, аккуратно покрытой темно-синей краской, а по средине было слогами* написано: «Азбука». Тогда, когда мне было три года и я с восторгом смотрела на то, как мама, наконец, вытаскивает азбуку и с легкой улыбкой на губах подходит ко мне и усаживает вначале на футон у окна, а потом, устроившись поудобнее, — на колени. Научилась читать (как и считать) я быстро, так что эта книга с обложкой ручной работы была засунута на самую верхнюю и пыльную полку шкафа — туда, где ее точно все забудут и не станут искать. Она просто стала полностью бесполезной. Потом я читала сказки, после сказок — рассказы и смешные или интересные истории, какие-то тайны и научные атласы. Все, что безвозвратно попадало мне в глаза становилось следующей «жертвой» к прочтению. Дошло до того, что когда все ложились спать, я тихонько доставала свечу и книгу, забиралась на футон и, ложась поудобнее, предвкушала целую бессонную ночь за очередным рассказом. Конечно же, утром, когда родители уже узнали о моих ночных свиданиях с литературой разного рода, остальные свечи засовывались куда-подальше, книги, старательно запиханные в шкаф так, чтобы их в жизни никто не нашел, изымались и приходило время для наказания. Тогда я сильно обижалась и, со слезливыми сердитыми глазами продолжала убирать весь дом, недоумевая, почему интерес книгами столь наказуем. Разве можно злиться по таким пустякам?! И сейчас, стоя в огромной библиотеке поместья Сенджу, я слабо улыбнулась, вспоминая эту свою детскую привязанность к книгам, которая никуда не исчезла за все эти годы. Большие деревянные шкафы, возвышающиеся до самого потолка этого нетипично-высокого помещения заставляли в изумлении и восхищении поднять голову до самых верхних полок, битком набитых книгами. И ведь не было ни малейшей «скважины», куда бы поместилась еще одна, будто бы лишняя, книга. На самом деле библиотека Сенджу представляла собой ничто иное, как вовсе отдельное здание (при том, очень обширное!) в несколько этажей, а точнее, пять, где, будто специально выстроившись в непролазный лабиринт, стояли высоченные книжные шкафы. Единственное, что сейчас освещало комнату — окна, сквозь которые пробивался свет утренних лучей солнца. — Это довольно впечатляюще, — кивнула я, обводя взглядом пятый, последний, этаж библиотеки. — Создается впечатление, будто тут есть литература совершенно всех родов. — Так оно и есть, — кивнула Мито, проведя ладонью по шершавой обложке какого-то свитка. — Здесь хранятся книги абсолютно всех родов и жанров, начиная от прозы и лирики, заканчивая самыми секретными техниками мира шиноби, которые клан Сенджу собирает с самого своего основания около тысячи лет назад. Ты удивишься еще больше, когда увидишь все то, что я сказала, своими глазами. Я прошла дальше по очередному повороту в следующий отдел книг и вдохновленно вдохнула запах старых шершавых страниц, пахнущих так одурманивающе, что хотелось стоять здесь вечность. И вправду, передо мной красовались древние техники всех стихий, какие-то заметки о мощных артефактах и даже несколько книг по медицинскому делу для шиноби, к которым я с удовольствием припала. — Это очень-очень…! — Удивительно, да? — усмехнувшись на мою неспособность нормально выразить свои мысли от перенапряжения, продолжила Узумаки. — Думаю, когда я впервые попала сюда, у меня было точно такое же выражение лица, как и у тебя. — По-моему, оно у всех таким было, — я продолжала осматривать потертые корешки древних книг, не смея касаться, настолько они казались чудом. Мито стояла рядом и только с улыбкой наблюдала за всеми моими, казалось бы, странными действиями. — Ну, такого благоговения над несколькими тысячами старых и подбитых жизнью книг я точно не видела, — женщина медленно подошла к окну и присела на подоконник, упираясь свой взгляд в бесцветно-серое небо, которое отражало всю подавленность Сенджу. — Ты очень любишь читать. — Да, — нащупав пальцами одну из книг с какими-то дзюцу природных элементов, я все же медленно вытащила книгу из плена плотно-прилегающих соседок. — С детства питаю слабость к литературе разного рода. — Тогда это место просто создано для того, чтобы ты тут сидела, как книжный червь, а я тебе только и делала, что еду приносила — мало ли, еще сдохнешь от голода, пока будешь глотать этих литературных гигантов, — первая джинчуурики фыркнула и опять погрузилась в какое-то подавленное и гордое молчание, которое она пыталась замаскировать своими не очень удачными шутками и светскими беседами. Я ее прекрасно понимала — мало того, что ее клан унизили как морально, так и физически, так еще и уничтожили всех Хьюга. Всех… Про оставшегося младенца я не сказала не слова. Это бы выглядело крайне странно, учитывая то, что, по мнению Сенджу, я ничего особо не знаю о Учиха, а Учиха ни сном, ни духом о том, что я воштаюсь с Сенджу. Положение было не из приятных. Фактически, я стояла меж двух яростных и нещадных огней, а подо мной была пропасть. Пропасть лжи, недомолвок и грязной любви. Бездна порока, в которую я попаду только сделав одно неверное движение. Так что приходится стоять, обпаляя свою кожу пламенем каждого из этих кланов и терпеть. Терпеть, пока даже кости не выгорят от этого всепоглощающего огня. Воли Огня. Я села на подоконник рядом с Узумаки и, поджав ноги, с выдохом открыла книгу. Старые и немного помятые, желтоватые от времени страницы приятно шелестели под пальцами. Взгляд впивался в немного стертые иероглифы, выведенные красивым каллиграфическим почерком явно какого-то специалиста по каллиграфии. Я пробежалась взглядом по оглавлению в конце книги, ища что-нибудь о пространственно-временных техниках. Хоть у меня и был свиток с инструкцией Цунаде в придачу, но я подумала перестраховаться и узнать еще что-то полезное про такие опасные и секретные техники. Когда я спросила об этом у Тобирамы, тот только насупил брови и подозрительным взглядом посмотрел на меня, но потом сказал, что я могу попробовать посмотреть в библиотеке их клана. — Кстати, Сакура, ты помнишь, что сегодня осмотр? — спросила меня госпожа клана таким тоном, будто бы сама только что об этом узнала. — Да, конечно. — Это будет для тебя слишком долго и утомительно, — заметила джинчуурики, раскрыв свою книгу. — У нас слишком много воинов. — Ничего страшного. У меня есть еще девочки, так что справимся быстро. — Они настолько подготовленные? — Нет, но по крайней мере их способностей на простой осмотр хватит, — частично согласилась я. — В любом случае, Сенджу еще не в таком состоянии, чтобы… предпринимать что-то более значимое, — я незаметно убрала со лба челку, оголяющую ромбовидный знак. Вряд ли я буду его использовать тут, что несказанно радовало меня. От воспоминаний того, как я применила Бьякугоу, по коже начинали бежать мурашки, а ноги предательски подкашивались. Это ощущение, ощущение полной силы, которое бурлило по разбухшим венам. Тогда, впервые в жизни, я почувствовала, что могу дышать полной грудью. Свободно и, даже, расслабленно. Вот, только, когда я закончила, на макушке поседело несколько волосков. — Мито, ты использовала Бьякугоу? — Мммм, да, — подумав, ответила она. — Всего лишь один раз. — И без последствий? — Да, ничего не произошло. Я не сняла печать полностью и, поэтому, не использовала весь максимум силы. Я просто сильно разозлилась, и тогда… Ну, ты поняла, — махнула рукой женщина, поправляя прическу. — А у тебя? — Несколько седых волосков, — вздохнула я, резко закрывая книгу и откидываясь спиной на стену. — Хоть эта сила и удивительна, но ее последствия меня пугают, если честно. В любом случае, она забирает года из жизни, и это не смешно. Хоть она у меня и есть, но пользоваться ею в не самых ужасных ситуациях нельзя. — Вопрос в том, — мрачно начала Узумаки-Сенджу, — как определить, какая ситуация самая чрезвычайная. Я кивнула. Все те тренировки Цунаде, сломанные ребра и конечности, усталость, что не давала даже шагу ступить нормально… были явно не для того, чтобы использовать полученный дар не подумав. Бьякугоу — это то, что следует хранить и передавать из поколения в поколение, а не растрачивать попусту, тем самым укорачивая себе жизнь. Это традиция, традиция силы и упорства, что может спасти жизни сотен людей.

***

Кровь бурлила в набухших жилах так, будто сердце билось в последний раз. Все мышцы и связки разрывала дикая боль желания закончить все здесь и сейчас. Такое безудержное увлечение битвой с желанным противником, которого он дожидался чуть ли не век, прошло и на смену ему в районе кадыка застряла раздражающая мысль о том, чтобы все закончить прямо сейчас. Именно этот удар будет последним. Нет. Еще удар, блок, удар, удар, нет! Еще раз. Нет, не последний… Перед глазами невольно мерещилась та девчонка-Сакура, которая с каждым «всплыванием» в голове становилась будто бы все яснее, все натуральнее и живее. Иногда начинало мерещиться, будто до нее можно дотянуться и почувствовать тепло ее руки прямо сейчас, прямо в эту секунду, прямо посреди поля битвы. Вспоминалось все так, будто она была его прошлым: размазанные картинки прогулок с ней в туманном лесу, любование солнцем с вершины горы, ее губы, такие терпкие и пьянящие на вкус. Улыбка, пронзительные зеленые глаза, в которых можно было утонуть и никогда не выбраться. Разве ваши междоусобицы делают что-то хорошее? Ничего не приносят, кроме разрухи, страха и смерти. Не пора ли это прекратить? — Мадара потер виски, стараясь отогнать ее слова, так не вовремя вспомнившиеся во время боя. Слишком сбивает с толку, слишком мешает наконец завершить то, что заварилось сотню лет назад. Рука только сильнее обхватила рукоять гунбая — что бы не вытворяло сознание, но он намерен любым способом достичь Вечного Сна. Закончить все и навсегда. Сделать то, что поможет всем. Каждый будет находится в мире, о котором он мечтал, видя седьмой сон, мир, который некоторые хотели построить; будут теми, кем всегда хотели быть; будут счастливыми. Вот только далеко в душе, еще в том уголке, который до сих пор сомневался, колебался, зависел от мнения окружающих поселился вопрос. С чего все началось? Хоть гунбай он держал все так же крепко и использовал техники все так же ловко, не показывая внутреннего смятения, но все то было лишь маскировкой. Камуфляжем, что скрывает откровенную растерянность и потерянность. Тем, что скрывает все мысли и воспоминания о детстве, вражде, кровавых полях и жестоких, боязливых взглядов в его сторону. И вновь он вернулся на чуть ли не сто лет назад, когда, будучи мальчишкой, совершенно один стоял посреди дороги. Стоял, понурив голову, пока все окружающие перешептывались за спиной и кидали в его сторону едкие, злые словечки. Монстр. Будто бы удар под дых, но он все так же стоял посреди улицы и напускно-равнодушным видом, одетый в одежду одного из самых сильных кланов мира. Безжалостная тварь. Ах да… он убил какого-то селянского мальчишку, который бесцеремонно проник в поместье Учиха, выклянчивая грош на еду. Ублюдок. Сборище сброда постарше решило загнобить его младшего брата. На следующий день их нашли при смерти в той же подворотне, где они избивали еще совсем маленького Изуну. Никто не понимал. Все лишь судили. Кроме него. Хаширамы. И нее. Сакуры. Сакуры, что опьяняла всего лишь одним своим видом, дерзкой девчонки, что, смотря ему в глаза, могла высказать все, что она о нем думала. Не боялась. Понимала. Не жалела. Дала все, о чем он всегда мечтал. Вот только если Хашираму он и продолжал отрицать как друга, хоть отношения именно между ними были вполне товарищескими, то эту розоволосую нахальную девчушку, что кулаком может целый квартал снести… Похоже, он влюбился. Как последний дурак. Ведь любовь делает слабее. И для него, глупца-гордеца, отрицать и отвергать ее было намного легче, чем принять.

***

Я сидела на крыше одного из зданий Сенджу и, методично покуривая кисэру, мокла под небольшим дождиком, без которого, казалось, эта серая унылая картина была бы незавершенной. Все было настолько бесцветным что даже горы вдалеке слились с этим абсолютно безнравственным фоном. Серо, лениво, сонно и грустно. Подавленная грусть, вперемешку со свежими холодными каплями и едким вкусом дыма во рту делали с моим настроением какие-то чудеса — уныние сменилось будто бы осенней меланхолией, которая наступает под теплым пледом и с кружкой горячего чая где-то в предзимние холода, а не весной, как сейчас. Всегда в такую погоду кажется, будто наступило затишье перед ужасной, всемогущей бурей. Ураганом. Ураган подступах медленно, но и быстро одновременно. Вопрос времени всегда был спорным. Долго и медленно — далеко не факт, что это так, для кого-то долго и медленно является быстрым и скоротечным. Каждый имеет свои рамки времени на жизнь. Кто-то проживет аж до глубокой старости, кто-то не доживет и до совершеннолетия. Кто-то имеет всего-лишь в запасе пять дней, как я. И именно в эти пять дней должен случиться рок. Рок, что изменит жизнь всего будущего столетия. Весьма возвышенно. Обычно, такие мысли приходят, когда ты смотришь с высокой скалы на простирающийся внизу город, на статуи самый известных и влиятельных в мире фигур, читаешь о легендарных воинах и героях. Все это меня окружало. Вот только сейчас я сидела под дождем и курила трубку. Ничего такого героического, только переплетение сумбурных и неупорядоченных мыслей, что так и старались вырваться из моей головы и воплотиться в реальность. — Такое чувство, будто ты ждешь чего-то, — неожиданно сзади меня раздался голос и через секунду возле сел еще совершенно бледный Тобирама. — Ты что делаешь?! Дождь же… Еще и простудишься ко всему прочему, — я толкнула мужчину в бок и посмотрела как можно более безапелляционным взглядом. — Ты серьезно думаешь, что мне может сделать что-то маленький дождик? — белобрысый скептично выгнул бровь и посмотрел ниже. — Лучше б думала о своем здоровье, — он кивнул на кисэру. — Ничего такого, — я пожала плечами и продолжила: — У докторов иммунитет на плохие привычки. — Например? — Моя сэнсей бухает, как алкаш, — заявила я, — я курю. Ну, и иногда во время операции пью немного спирта, — отведя взгляд, добавила я. — Чтоб руки не тряслись. — Трясутся, с твоим-то мастерством? — Сенджу усмехнулся и пригладил еще больше взъерепенившиеся от влаги волосы. — Я тоже человек. Иногда мне становится плохо от вида крови, иногда я боюсь сделать неправильное движения и могу переживать о правильности своих действий… Но это происходит редко, если мы говорим о медицине. — А если о жизни? — Довольно часто. У меня всегда есть какие-то проблемы. У моих друзей тоже есть какие-то проблемы. Мы стараемся их решить. Решаем одну, находится другая. Иногда мне грустно от одиночества. Особенно, когда приходится сидеть на задании в какой-то пещере совершенно одной. Иногда мне страшно, ведь у каждого есть свои страхи. Иногда хочется плакать. Бывает обидно, больно. Может, я и не подаю виду, но сердце бывает разбитым. — Несчастная любовь? — серьезно посмотрел на меня Тобирама и, вытащив свою кисэру, закурил. — Просто в какой-то момент я поняла, что он еще тот подонок, — усмехнулась я. — Не достоин такой, как я. Не то, чтобы я была самоуверенной, но цену себе знаю. — В отношениях есть двое. Ты сделала ему больно? — Он никогда меня не любил, — хмыкнула я и, набрав в легкие побольше никотина, начала его медленно выдыхать, пуская в серое небо серые дымные кольца. — Скорее всего, с моей стороны это тоже было неосознанно. Наши глаза влюбляются в красивых людей. Но это не значит, что и за прелестной оберткой скрывается душа не хуже. Иногда симпатичное личико просто маскировка, что скрывает дерьмовую начинку. Это как для детей конфеты с ликером — вроде бы и шоколадные, но когда раскусишь выплюнуть хочется. Он был именно таким человеком. Не то, чтобы совершенно плохим и аморальным, но и явно ближе к демону, чем к ангелу. Хотя, нужно добавить, что у него есть свои причины для такого… пути ниндзя. — Разве могут быть любые причины весомыми для такого… видения мира? — Тобирама насупился, а я вспомнила непонимание и неприязнь Второго Хокаге ко всем рода Учиха и чуть не рассмеялась. — Ты… чего? — Нет, все в… ха-ха-ха! — в порядке… — успокоившись, сказала я. — Просто вспомнила кое-что… — Тебе стоит чаще смеяться, — заметил Тобирама, выдыхая едкий дым. — Иногда смех приносит удовольствие и какое-то спокойствие всем окружающим. — Обычно, у меня нет ни сил, ни причин для смеха. Хотя, во всех обстоятельствах нужно находить позитив… Я для этого слишком толстолобая, — я потерла пальцами лоб и ухмыльнулась, вспомнив Ино-свинину. Боже, как я скучаю за этой блондинистой дурой! — Почему именно толстолобая? — Меня в детстве дразнили из-за моего большого лба, — ответила я, убрав волосы, что закрывали метку. — Некоторые продолжают это делать и поныне. Я привыкла. — Трудно тебя с твоим характером представить жертвой насмешек. — Ну, так и было. Я обижалась и плакала в одиночестве где-то под деревом. Но потом появился человек, который помог мне побороть этот комплекс. Она подарила мне ленту для волос и завязала их в хвост, открыв этот «уродский» лоб. Теперь то, что из-за чего все надо мной смеялись стало моей главной силой. — Имеешь ввиду Бьякугоу? — спросил Тобирама, внимательно меня слушая. Мне нравилось, как он меня внимательно слушает. Это очень приятно. — Нет, пожалуй, нет… Просто я могу с одного удара лбом вырубить, — сказала я, с радостью наблюдая его растерянно-удивленную гримасу. — Боже, твое лицо! — Хватит смеяться надо мной, — Сенджу шутливо пихнул меня в бок. Все же, мы спустились вниз и спрятались на эгаве, так как дождь усилился еще больше. Тобирама отправился в свои покои на попечение сестричек-медиков, а я направилась к Мито попросить взять на несколько дней одну из книг. Все же, пока есть возможность хотя бы немного приватизировать библиотеку Сенджу, которую я видела только один раз и мельком, заходя к Цунаде-сама в поместье в двенадцатилетнем возрасте, то нужно ее пользоваться. Неожиданно, я сделала резкий финт вправо и чуть не выпала на двор. Мимо меня на бешеной скорости пролетел какой-то шиноби, но, судя по всему, увидев, что я стала жертвой его скорости, словил меня за запястье и потянул на себя. — Сакура-сама, простите, — поклонился он, немного замявшись из-за своей неаккуратности. — Вы случаем не видели Тобираму-сама? — Недавно. Он направился в свои покои, — лишь хлопала глазами я. — Что-то стряслось. — Да, совет старейшин, — он уже собирался дольше бежать за младшим из братьев, но, будто вспомнив что-то, обернулся ко мне: — Мито-доно сказала, что вы можете брать из библиотеки все, что посчитаете нужным. И посоветовала побыстрее удалиться из поместья — эти дряхлые старики не любят, когда тут находятся неклановые, — скривился паренек только об упоминании об этих «противных стариках». — Да, спасибо за информацию, — поблагодарила его я и направилась к библиотеке. Хотелось поскорее уйти. Как только со всеми делами было покончено, я быстро и незаметно проскочила за ограду Сенджу и направилась домой, уже имея, чем заняться. Теперь у меня было все, что нужно для успешного завершения миссии: книга с пространственно-временными техниками и краткому руководству по ним, собственно свиток с этой техникой и Мадара, сдвиг в поведении которого был очевиден. Я копнула ботинком какой-то мокрый камень и закинула его в кусты, предварительно наступив в лужу. Захотелось почувствовать себя пятилетним ребенком, который любит, аки свинья, «искупаться» в лужах и насладиться грязевыми ваннами. Иногда дождь вдохновлял. И вдохновение это приходило неожиданно, иногда после уныния. Оно может придти везде: когда ты идешь под дождем без зонтика неспеша, смотря в небо; когда ты читаешь книгу, закутавшись в плед и неспешно пьешь горячий чай; когда просто из окна смотришь на прохожих, которые спешат побыстрее спрятаться в каком-то здании. Это было похоже на хорошо поставленный спектакль: когда хорошая погода, все улыбаются солнцу и веселятся; когда пасмурно ходят с хмурыми лицами и в серой одежде, сливающейся с пейзажем; в дождливый день бегут поскорее домой, спеша укрыться и окунуться в теплое пространство. Это раздражало. Мало кто не следовал этим общепринятым эмоциям и настроением, ломал систему человеческой психологии. Похоже, это были те, кто не боится. Не страшится быть подавленным мнением общества. Когда я пришла домой, меня встретили наполовину пустые стены дома и полумрак. Тишина, в которой не было ни звука, ни малейшего треска или щелчка. Только дождь во дворе и редкие завывания ветра, что разносили улицами зеленые спелые листья. Эта абсолютная бесцветность дома пугала. Даже когда была Окосаки-сан, даже когда свет от свечи «грел» атмосферу и освещал все комнаты… Даже когда вкусно пахло с кухни или солнце проникало с комнату… Ничего. Ничего не чувствовала, будто бы этого нет. Время от времени у меня начинала кружиться голова или резко болело сердце, пульс в висках скакал как бешеный. Бывало такое, что я не могла дотронуться даже стены: мои руки будто бы проникали через какие-либо предметы. Все начинало расплываться, а перед глазами появлялись какие-то яркие круги. Понемногу, но все же я уходила. Рассеивалась. Я заметила, как на меня стала иногда поглядывать Окосаки-сан — будто впервые меня видит. Тогда в ее глазах читалось то, что сложно было осмыслить. Забвение. Я предавалась забвению. Книга была старой и явно помятой на вид. Страницы были такими тонкими, что практически рассыпались между пальцами, были будто запеченными пятнами крови и отпечатками всех, кто когда-либо пытался сделать то, что предстоит мне. Путешествовать во времени. Все полторы тысячи страниц были написаны древним языком — иероглифами, которые практически не дошли до нас и остались на страницах древних учений. Великих учений. Учений ниншуу. Все было написано от руки. От руки были нарисованы все чертежи, пиктограммы, ключи свитков и метки. Предостережения и побочные эффекты от использования, инструкция по применению, места, где можно найти ту или иную реликвию… Все. Кое-где проглядывали бумажные смокли оборванных страниц, некоторые части были вырваны главами. В моих руках было нечто могущественное. И почему-то, я чувствовала, что совсем скоро случится кое-что невозвратимое.