My great past future. Мое великое прошлое будущее.

Мадара Я читал ее письмо вдали от всех — на той горе, где мы когда-то стояли вместе. Я до сих пор помню, как пахли ее волосы. Перед глазами всегда стоит ее пронзительный, зеленый, как только распустившиеся листья деревьев, все время немного раздраженный взгляд. За ним я, пожалуй, не скучал, так как он отпечатался настолько сильно, что мне хватит его… на какое-то время. В месте, где никого нет, можно позволить себе немного вольностей, расслабиться. Я начал плакать еще тогда, когда мои пальцы ненавязчиво прикоснулись к кончику бумаги, спрятанной в моем рукаве. Еще долго не мог его достать, вспоминая все ее черты. Думал, что она могла такого написать. Ведь, на самом-то деле, мы еле друг друга знали: были будто бы попутчиками, которым волей-неволей да и придется разговориться по дороге, а потом — оп! — и разойтись кто-куда. Она, правда, решила продолжать в одиночку раньше, чем я на то рассчитывал. Сакура не была женщиной. Вовсе нет. Она олицетворяла силу, непоколебимость, веру. Да что угодно, только не то, что обычно олицетворяют простые нежные девушки. Она была бойцом и знала свой долг; старалась быть доброй, однако никогда не была мягкой и легко могла причинить боль окружающим. Я так ее и не понял. Однако и не должен был, и никогда не буду. По крайней мере, Сакура от меня этого не требовала. С нашей первой встречи она была очень странной. Будто бы близко, прямо тут, но казалось, что нас разделяет самый длинный горных хребет. Что-то у нее на лице было такое, что говорит: она знает больше, чем положено кому бы то ни было из нас. Это, пожалуй, было интересно. Загадочно. Потеря — это часть жизни каждого, ровно как и боль, страдания и смерть. Ничего из этого не избежать, как бы ты быстро не бежал, как бы не ловко прятался. Это заложено в собственной тени и только ждет подходящего момента, чтобы вперить свои клыки в твою плоть. Когда люди чувствуют боль, они кричат. Когда много боли — плачут, молят остановиться; их крики перерастают в дикие вопли, сосуды в глазах лопаются, жилы вздуваются. А потом… Они просто перестают ее чувствовать. Боль входит в их привычку, и они больше не уделяют ей должного острого внимания, как почтенному гостю. Так как именно боль становится их семьей, неотделимой частицей в душе и теле. Когда Сакура резко упала, распластавшись на земле в неестественной позе, я почувствовал укол в сердце. Резкий и практически не доставляющий неприятных ощущений, как укус комара. Может быть, это была защитная реакция или же я просто не воспринял все случившееся так сразу, не осознал. Она лежала, будто статуэтка, однако все еще дышала: ее грудь резко вздымалась и тяжело опускалась, глаза все еще излучали какой-то лучик жизни, не утратив глубокую зелень листьев. Даже губы, искривленные в полуулыбке, немного подергивались. Тогда, на той поляне, я впервые увидел на ее лице умиротворение, довольство и спокойствие. В удовлетворении она закрыла глаза. Я все ждал, сидя рядом, когда же Сакура их откроет. Тридцать секунд, минута, две, три… Внезапно возле нас начал крутиться Изуна, колеблясь в сомнениях. Однако через несколько секунд его рука, измазанная в крови и грязи, потянулась к ее телу, провела аккуратным касанием по щеке и остановилась у носа. «Она не дышит», — на выдохе кинул он. — «Сакура мертва». Мертва. Мертва, мертва, мертва, мертва, мертва… Из-за меня. Я все сидел, вспоминая нашу первую встречу, наши разговоры. Ее красивое лицо, розовые волосы, глаза, губы, белоснежную кожу, слишком тонкие и длинные пальцы, красивую фигуру. Почему-то я опять вспомнил ее голую: розовые вздувшиеся соски, бледная кожа, подтянутый живот, стройные ноги. Вспомнил ее прикосновения к моему телу: как она водила пальчиками по спине, рукам, шее, бедрам, терла член. Потом брала его в рот, потом опять терла, потом опять брала. Сглатывала сперму и опять начинала заново. Я вспомнил, как мы сидели в чайной и просто разговаривали. Как мы втроем болтали обо всем на свете, вместе с Изуной. И просто сидели в тишине, не издавая ни звука. Мы с Хаширамой решили сделать ей импровизированную могилу на стыке двух территорий, но никто кроме меня с братом и главной семью Сенджу не догадывался, что там захоронена именно Сакура. То была маленькая поляна, на которой иногда происходили битвы между Учиха и Сенджу, однако теперь эта зона считалась зоной перемирия. Тринадцатого числа каждого месяца Узумаки Мито приходила туда и клала цветы. Сколько времени прошло? Месяца два, кажется. За эти два месяца я так и не прочитал ее письма. И на могилу тоже не пришел: уж слишком тяжело видеть написанное на ней имя. Ходил туда за нас двоих брат, сидя там бессчётное количество времени. Иногда даже перебрасывались парой фраз с женой главы Сенджу или с Тобирамой. Может, они наконец поняли друг друга? Вряд ли, однако теперь у них есть общий мертвец, а это всегда связывает людей. Со смертью Сакуры в кланы опять пришло спокойствие и равновесие. В последнее время нет никаких происшествий, а обе стороны находятся в таком душевном состоянии, что стычек между Учиха и Сенджу не было давненько. Теперь они если и бывают, то в присутствии меня и Хаширамы, и то — только для виду. Хоть она и просила меня забыть о ней, однако эти воспоминания четко отпечатались в моей памяти, ведь именно с ними я достиг Мангекье Шаринган.

***

Тобирама На самом деле, я уже привык терять дорогих мне людей: нас с братом не всегда оставалось лишь двое. Смерть близких можно назвать повседневностью, с которой приходится уживаться на протяжении всей жизни. Однако это вовсе не утверждает тот факт, что вскоре данные происшествия будут проходить безболезненно. Каждый раз ты чувствуешь боль. Воспоминания разрывают мозг, делая своими острыми концами кровавые порезы. Разъедая душу. Я прочитал письмо сразу же, как только получил его от Мито. Казалось, она не хотела его мне отдавать, так как даже после того, как протянула руку с конвертом, ее пальцы не захотели отпускать лоскут бумаги. — Будет больно, — предостерегла она меня, все же решаясь передать записку мне. — Тобирама, пожалуйста… Пощади свои чувства. Сакура бы не хотела страданий для тебя. — Какая разница? Позже, но станет легче от того, чтобы все… закончить подобающе, — я развернулся и пошел отсиживаться в своей комнате. Я на самом деле так сделал: закрылся ото всех и лег на пол, предусмотрительно поставив возле себя бутылку сакэ на всякий случай. Хотя, «всякий случай» уже наступил. Слова перед глазами растекались, буквы перемешивались и начинали плясать на странице. Пальцы машинально потянулись к векам, стараясь как-то прогнать эту пленку с глаз. Будто бы подсознательно отгораживался от возможности расставить все по своим местам. Я не плакал. Не кричал, не закусывал в нервном порыве губы. Просто тяжело вздохнул, выбивая воздух из своих легкий; потянулся к бутылке, стоявшей рядом и сделал глоток обжигающего ротовую полость алкоголя. Еще, еще и еще. Вздохнув еще раз, я облокотился на седзи. Может ли жизнь измениться за две недели? Безусловно, да. Она вообще, может встать с ног на голову за минуту, за секунду. Сложно ли вернуться к прежней жизни после двух недель перемен? Определенно, нет. По крайней мере проще, чем после нескольких лет. Это явно должно быть проще, однако… Это несправедливо с ее стороны: говорить, как сильно она меня любит, а потом приказывать забыть все, что произошло. Мое сердце будто бы прокололи трижды. И оно явно будет болеть намного дольше, чем того бы хотелось. Время лечит. Хотя, скорее, стирает из памяти, а потом при каждом удобном случае напоминает резкой душевной болью. Для шиноби чувствовать себя дерьмово — очень плохо. Здоровье — здоровый дух в здоровом теле. Если отсутствует одно, гармония нарушается, и в конце концов тебя находят насаженным на копьё. Так что обычно понятие слова «горе» для людей такого рода деятельности неведомо: они просто не могут позволить чувствам взять верх над здравомыслием. Когда похоронили наших с Хаширамой братьев, о них забыли на четвертый день после ритуала погребения, начали просто жить дальше. Скорее всего, такой подход является наиболее правильным, однако при нем чувствуешь себя полнейшей скотиной. Но если хочешь сберечь себе жизнь, лучше следовать такому мировоззрению скотины, чем в ближайшем будущем отправиться следом за очередным мертвецом. Сделать эмоциональную разрядку позволяют себе только Учихи: для их особенностей физиологии это считается не то, чтобы нормальным, а даже очень положительным процессом — испускать всю ненависть на своей психике, своем окружении и предметах домашнего интерьера. Я потянулся к спичке, специально приготовленной для того, чтобы прикурить, когда припрет. Аккуратно разжег головку и поднес к краю помятой записки: последнее желание мертвеца — закон. Так пусть же и воля Сакуры сбудется: я постараюсь ее забыть. Вот только моя душа не забудет. Мито Уже второй раз я направлялась к этому суррогату могилы и ямы с кладом, неся в одной руке цветы, а в другой — сакэ (для себя любимой). Тринадцатого числа, как показывает двухразовая статистика, погода — сплошное дерьмо: темное бурое небо, через которое лучам солнца просто не прорваться, во всю бушуют раскаты грома и дует сильный ветер. Под конец дня начинается мощный ливень. При виде моего шедевра среди методов захоронения моя бровь начинает скептически-конвульсивно дергаться. Я старалась изо всех сил, однако получилось как получилось: больше напоминает с любовью закопанного первого домашнего питомца. Хотя думаю, что Сакура бы оценила. В любом случае, мертвецов не волнует, какое надгробие им поставили на земле, где их никогда не будет. На самом деле, такой странной девчонки я никогда ранее не встречала. Сумасбродная, в какой-то мере даже ненормальная. Казалось, будто бы она знала все: знала нас, знала события, которые должны произойти. Хранила тайну, цена которой была больше ее собственной жизни. Вполне возможно, пыталась изменить что-то важное: какой-то факт, который испортил жизнь многим поколениям дальше. За Сакурой было интересно наблюдать, занимательно разговаривать. Однако воспринимать ее серьезно было… сложно. Я имею ввиду, она не могла произвести впечатления реально важного человека. Похожая на бродячую кошку, которая рано или поздно, но все же уйдет. Порыв ветра срывает с сакуры лепестки, они уносятся на его крыльях и пропадают там, где больше никто их не найдет. Эта девочка была таким порывом. Попутчиком, который свернёт вот-вот за углом. У нее было одно не самое хорошее при такой ветрености умение: оставлять какой-то неизгладимый след. Ворвалась в твою жизнь, перевернула рутину с ног на голову и так же неожиданно ушла. Да, лучше бы воспринимать, что она просто ушла: и так ведь собиралась. В конце концов, смерть — это тоже уход, только окончательный. Конечная цепочка жизни. Жизнь и смерть — не антиподы друг друга. Они являются одним целым. И этот факт нужно просто принять. Хаширама Когда кто-то из твоей жизни исчезает навсегда, — кто-то хороший, добрый, светлый и в некоторой степени правильный, всегда наступает траур. Тебя пронизывает то чувство, когда видишь, как солнце закрывает плотной шторой из громовых туч. Чувство неопределенности, разочарования. И сетуешь ты не на солнце, которое решила передохнуть на несколько часов, а именно на тучи, что испортили день и погоду. Сакура была этим солнцем, а ее смерть — густыми облаками. Ее письмо я воспринял как посмертную реликвию — то, что берегут чуть ли не всегда в какой-то шкатулке и время от времени достают, дабы вспомнить дела минувших дней. Так и я: когда прочитал впервые, то сразу же спрятал подальше от чужих глаз. Во-первых, мне было очень трудно не представлять ее горящие зелёные глаза, когда взгляд мой бежал по строчкам этой записки. Во-вторых, я подумал, что это больше похоже на пророчество человека, который видит будущее. Будет служить как мотивирующая записка. Сакура была интересной личностью, если учитывать нравы девушек нашего времени: непривычно мужская. Сильная, независимая (по крайней мере, старается быть таковой), упертая, как баран, и ужасно гордая. Так что хоть я и мог ограничивать ее, однако делать этого не собирался: таких людей, как та девчонка просто нельзя ставить в рамки. Они их все равно взорвут своим личным моторчиком упертости и будут продолжать делать то, что хотят. Даже в конце, когда она слишком необдуманно поступила с тем проблемным новым Учиха, своевольно убив его, в душе я был ею восхищен. Только моя роль как главы клана удерживала тогда улыбку, так и просящуюся наружу и дружеский хлопок по плечу. Хотелось сказать: «Молодец! Разобралась с проблемой сама!». Я видел, что Мадара испытывал что-то подобное, так как его губы, сложенные в жестокую недовольную линию слишком уж часто подрагивали. Но мы просто не могли. К сожалению, быть лидером клана — не означает подчиняться только себе и личным планам. Она и не просила. Поняла, наверное. Или может быть привыкла отвечать за свои поступки самостоятельно. Это правильно — нести собственное бремя только на своих плечах, однако очень тяжело. Все время боишься оступиться, свернуть не туда и допустить роковую ошибку. Потому-то я и считаю, что настоящий успех и относительное счастье можно достичь только в командной работе, в кругу семьи или друзей. Справляться без поддержки можно. Вот только как с этим справляться мало кто знает. Сакура знает. По крайней мере, за две недели пребывания здесь точно поняла, каково это. Я даже не помню, чтобы она просила что-то. Думаю, если бы таких людей, как она, было больше… Ах, да ладно, их слишком мало, чтобы об этом стоило задумываться.