Двое в одной лодке, или Город тысячи дверей

Допросы длились всю следующую неделю, так что Гаррет потихоньку начинал звереть. — Вы разговариваете со мной так, как будто я сам — перебежчик! — не выдержав, высказал он на пятый день. Высказал сначала офицеру, которому поручили вести допрос, а когда тот вежливо уклонился от ответа — и Джонсону, который всю неделю старался встреч с Колбертом избегать. Джонсон выслушал долгий монолог, на добрую половину состоявший из нецензурных фраз, а затем сказал: — Гаррет, если бы я и хотел — ничем не могу тебе помочь. У меня особые распоряжения насчёт тебя. — Что значит «если бы я и хотел»? — взорвался тот. — Ты меня знаешь десять лет — и так просто отдаёшь под суд? — Никто не собирается тебя судить. Нас интересуют свидетельские показания, которые могут раскрыть подробности перевербовки агента Донована. — У вас чёртова капсула, записавшая всё время его жизни до минуты! И вам нужно ещё что-то от меня? — Капсулу гипотетически можно остановить, можно стереть или подменить запись. Поэтому мы используем стереоскопический подход. — И что, к чёртовой бабушке, значит «особые распоряжения насчёт меня»? — продолжил Гаррет, не обращая внимания на его слова. Подобные объяснения за прошедшую неделю он слышал уже десятки раз. — Я не уполномочен отвечать на этот вопрос. — Джонсон… — обходя стол полукругом, Гаррет медленно наступал на него. — Не надо со мной играть. Я задал тебе вопрос. — Ты слишком много хочешь. Тем более что ты теперь даже не агент. — Именно потому, что я больше не в штате, не надо со мной шутить! Да и какая к чёрту разница? Ты всё равно обязан мне это объяснить. — Я тебе ничего не обязан! — Обязан зачитать мои права и ответить… — Ладно! — Джонсон поднял руки. — Уймись, мы здесь ни при чём. «Монолит» прислал запрос на углубление следственной процедуры… Джонсон говорил что-то ещё, но Гаррет молчал и не слушал его. Главное уже было сказано. «Монолит», — билось у него в голове. И тут же: «Дай мне возможность получше тебя узнать». — Чёртов псих! — выдохнул Гаррет и, не прощаясь, вышел в коридор. Дверь шумно хлопнула у него за спиной, и Гаррет, как сомнамбула, прокурсировал к лифту. Стоять на месте ему удавалось с трудом. Шестнадцать этажей оказались почти непреодолимым испытанием. Гаррет никак не мог избавиться от стремления что-нибудь разбить, желательно — Молтону, и лучше — лицо. Он так и собирался поступить, когда, превысив разрешённую скорость в полтора раза, домчался до отеля и поднялся не на свой этаж, а на тот, где находился номер его бывшего напарника. Гаррет долго молотил в дверь, но ему никто не открывал. Злость становилась только сильнее, и вместе с тем силы и решимость выветривались по мере того, как уставала рука. Наконец Гаррет плюнул и решил, что расквитается с Молтоном в другой раз. Он вернулся к лифту и стал спускаться к себе. «Какой к дьяволу следующий раз? — напомнил себе Гаррет, пока стоял неподвижно и считал этажи. — Уймись, Колберт. Ты его больше не увидишь. Он, может быть, уже едет домой. Где он там живёт?» Гаррет с неприкрытым удивлением обнаружил, что понятия не имеет, как ответить на этот вопрос. В груди снова потянуло обидой и тоской. «Катись ты к чёрту!» — мысленно пожелал он Молтону, окончательно смирившись с тем, что тот исчез из его жизни навсегда. Гаррет вышел из лифта, прошёл длинным коридором мимо одинаковых дверей с металлическими табличками цифр и, остановившись перед своей, принялся искать ключи. Только когда те оказались у него в руках, Гаррет понял, что ключи абсолютно не нужны: дверь была чуточку приоткрыта, так что между полотном и косяком оставалась узенькая щель. Гаррет коснулся бедра, но пистолета не нащупал. Мысленно выругался и очень осторожно толкнул дверь. Та мягко открылась, являя картину, от которой у Гаррета мгновенно зашевелилось в штанах. В шаге от двери на коленях стоял раздетый догола Молтон. Руки его были сцеплены за спиной. Бёдра широко расставлены, так что Гаррет мог видеть напряжённый член, у основания стиснутый кольцом. Подавив порыв облизнуться, Гаррет перевёл взгляд выше — на чуть подрагивавший в такт дыханию аккуратный живот. На яркие затвердевшие соски, в одном из которых красовалось золотое колечко. Гаррет тут же вспомнил, как хотел поиграть с этим кольцом. Как хорошо было бы втягивать губами этот сосок, а потом кусать, наслаждаясь музыкой вздохов и гибкостью податливого тела. Гаррет скользнул взглядом дальше, по открытому белому горлу, которое раньше в таких случаях пересекала чёрная полоска ошейника. И по лицу — к пущему удивлению Гаррета, чуть подкрашенное, с подведёнными чёрной тушью глазами и едва поблёскивавшими губами. Гаррет не знал, нравится ему эта деталь или нет. Хотя она определённо придавала пикантности мускулистому телу. «И Колин никогда не сделал бы подобного для меня», — пронеслось в голове и уколом обиды отозвалось в груди. «Он никогда бы не сделал для тебя вообще ничего из того, что позволяет делать с собой в постели Ник», — ответил внутреннему голосу кто-то другой, надоедливый и злой. — Что ты делаешь? — спросил Гаррет и шагнул в комнату. Дверь закрывать он не спешил, потому что это означало остаться с Молтоном наедине. Николас покосился на чернеющий проём. Если он колебался, то не более чем миг, а потом, не поднимаясь с колен, подполз к Гаррету и уткнулся лицом в его пах. — Позволь мне искупить свою вину, господин. Зубы Молтона поймали замочек молнии у Гаррета на штанах и потянули вниз. Гаррету вмиг самому стало неуютно от того, что за спиной его зиял ведущий в коридор дверной проём. Однако осознание происходящего вернулось к нему почти мгновенно. Николас успел только справиться с молнией и отщёлкнуть пуговицу. Он поймал зубами резинку трусов и потянул вниз, так что губа его слабо мазнула по головке члена, и острое желание пронзило тело Гаррета. — Ники… — выдохнул он. Поймал Николаса за плечи и тут же, справившись с собой, уже другим голосом продолжил, отодвигая того от себя. — Это не игра. Я убил самого дорогого мне человека ради тебя. Ради того, чтобы узнать, что ты меня просто используешь. И теперь ты думаешь, что его смерть можно искупить отсосом? Николас несколько мгновений молча смотрел ему в глаза, а потом отвёл взгляд. — Прости, — сказал он. «За всё». Вольно или невольно, но Гаррет произнёс именно те слова, которые Николас боялся услышать более всего. Он мог продолжать настаивать на своём, пока в их с Гарретом персональной вселенной они существовали вдвоём. Но то, что в ней был «самый близкий человек», и этим человеком был вовсе не он, Николас изменить не мог. Он сглотнул, силясь взять себя в руки, и после долгого молчания произнёс: — Что мне сделать для тебя? — Ты не понимаешь? — Гаррет отстранился, и Николас увидел в его глазах презрение. — Это необратимо, Николас. Пожалуйста, не смешивай в одну кучу то, что мы делаем в постели, и то, из чего состоит настоящая жизнь. Николас молчал. — Для меня это не игра, — сказал он, когда увидел, что Гаррет обходит его и направляется к окну. — Это моя жизнь. Ты — моя жизнь. И желание служить тебе. — Ты опять об этих чёртовых играх! — рявкнул Гаррет и, не выдержав, рванулся к прикроватной тумбочке. Достал оттуда ошейник, который Николас когда-то вручил ему, и швырнул в него. — На, забери! И больше я не хочу об этом говорить! Николас молча смотрел, как полоска кожи опускается на ковёр. Потом взял её одной рукой и неторопливо встал. Не произнеся больше ни звука, он побрёл в ванную, а через минуту появился оттуда в свободных домашних штанах. На мгновение подошёл к столу, на котором стояли чайные приборы, и что-то положил на него. А потом отвернулся и всё так же бесшумно исчез в коридоре. Дверь закрылась за его спиной, но Гаррет ещё какое-то время стоял неподвижно, глядя в окно, прежде чем решился опустить взгляд и посмотреть на стол. Проклятая булавка с кораллом осталась лежать на нём, молчаливым напоминанием о том, что только что произошло.